— Я понимаю, простите…
— За что вы извиняетесь, позвольте спросить? За то, что без повода подвергли себя опасности? За то, что осуждаете выбор того, кого любите? За то, что явились посеять в его жизни смуту и сбить с верного пути?
Каждое «за то» — это шаг в ее сторону. Вздернув подбородок и сложив руки за спиной, Септентрион глядит на нее сверху вниз — тяжело, проницательно.
— Вы правы, советник. И в то же время нет… — шепчет Лайя, заминая пальцами ткань платья. — Я осуждаю не то, что Ноэ принял пост адитума, а легкость, с которой он от меня отказался!
Он качает головой:
— Если я хоть немного знаю моего ученика, легким это решение не было. Несмотря на видимую инфантильность, он умеет быть ответственным и действовать во благо других. Простите за резкость, но вам бы у него поучиться.
Стоя перед статным, умудренным веками демоном, отчитывающим ее, точно школьницу, Лайя чувствует, как горячеют глаза: «Еще чего не хватало… Хотя какая, к черту, разница?» — Качнувшись вперед, она утыкается лбом в кожаный ворот его плаща и тихо всхлипывает, вдыхая ненавязчиво-свежий парфюм. Растерявшись на секунду, Септентрион кладет руки ей на плечи и осторожно поглаживает:
— Ну, ну, по́лно… — Его голос становится ниже и глубже. — Конечно, наш любимый бесенок хорош со многих сторон, но мир ведь на нем не сошелся. Вы молоды и прекрасны, у вас вся жизнь впереди — любой мужчина душу отдаст за вашу улыбку.
Лайя фыркает:
— Едва ли после Ноэ я смогу быть с земным мужчиной. — Повисает тишина, дробимая тиканьем напольных часов. Осознав призыв, нечаянно скрытый в ее словах — да и во всей ситуации, — Лайя отстраняется от советника, чьи ладони успели переползти к ней на лопатки. — Я… Простите, что побеспокоила… Мне стоит вернуться в замок. — Аккуратно утирая подкрашенные глаза, она шагает к порталу, но демон удерживает ее за локоть.
— Вы же не планируете повторить свою вылазку в ближайшем будущем? — Она молчит — понимает, что врать бессмысленно, но и расписываться в своем безрассудстве не хочет. — Миледи, вы должны отпустить его. Так будет лучше. Для всех.
Комок в горле. Новая порция слез набухает под веками. Тихо-тихо:
— Я люблю его…
Септентрион равнодушно пожимает плечами:
— Время лечит. Полюбите другого.
Лайя вскидывает влажно-сердитый взгляд:
— …Знаете, советник, еще до нашего с вами знакомства Влад рассказывал, как, изучая его тьму, сдерживаемую крупицей света, вы с удивлением признали, что «дружба» и «любовь» — не просто слова, придуманные людьми. То было столетия назад, но, судя по всему, вы до сих пор это не приняли.
— Exceptio probat regulam in casibus non exceptis*, — усмехается он.
Она закатывает глаза:
— Не вижу смысла продолжать этот разговор!
— Зато я вижу.
Коварный блеск холодных глаз, рывок — одна рука обвита вокруг плеч девушки, вторая зарыта у нее в волосах.
— Советник!.. — огорошено восклицает она, прежде чем тот закрывает ей рот поцелуем.
Оцепенение. Недоумение. Возмущение. Трепет… Изо всей мочи Лайя пытается вырваться — хотя бы голову отвернуть! — но, к удивлению, не может даже шелохнуться. Стройный стан, спокойный характер, мягкий говор и аристократическое изящество Септентриона создают обманчиво безобидное впечатление — заставляют забыть о могуществе, положенном ему по статусу. Единственное, что остается обездвиженной девушке, — посильнее сжать зубы, как только горячий язык проникает ей в рот!
Дернувшись от боли, Септентрион размыкает объятия, и Лайя опасливо отступает в другой конец комнаты. Прикрыв губы рукой, он выглядит приятно изумленным — в глазах его плещется нехороший задор, который она замечала и прежде, но списывала на присущую демонам глумливость.
— Вы… какого черта творите?!
Плутовато улыбаясь, он зачесывает упавшие на лицо пряди:
— Простите мою импульсивность, миледи. Я говорил, что у меня слабость к земным девушкам — не моя вина, что вы так расстарались, желая выглядеть сегодня соблазнительно.
Горя всем телом и задыхаясь от эмоций, Лайя глядит на него исподлобья:
— Вы проницательны, советник, но и я не дура. Если вы в самом деле рассчитываете «отвлечь» меня от Ноэ таким способом, то я оскорблена!
Он тихо смеется и повторяет ее формулировку:
— Вы правы, миледи. И в то же время нет. Ведь я не лукавил, когда выразил желание лично вас «утешать».
И без того возбужденное, сердце Лайи бьется быстрей. «Ты был бы не против, если б я немного о ней позаботился? Поддержал, приласкал…» — Она верила, что советник дразнил своего ученика, но потаенная мысль, что он мог говорить серьезно, исподволь тешила ее самолюбие.