Тут женщина к ней подошла.
— Что под одеждой у тебя?
Любша достала амулет.
— Да, это уже много лет
Хранится в матери роду.
— Его лет двести уж тому
В приданное отдали,
Когда невесту слали
В далекий род.
Который далеко живет.
— Дак, ты нам девица родня!
— Простите, но не знаю я.
Любша поникла головой.
— Ну, что ж садись за пир честной.
В ладоши хлопнул, слуг позвал
И строго им он приказал.
— Вы гостью в баню проводите.
Попарьте, да облачите
В рубаху белую с шитьем.
А мы с хозяйкой подождем.
Обед тянулся до заката.
Уже тревогою объята
Любша была, да и не ела
На солнце все в окно глядела,
Что уходило на покой.
— Прошу я вас, народ честной.
Скорее к камню проводите.
Или саму к нему пустите!
Хозяйка дома проводила,
Через чащобы и открыла
Проход ей к камню средь ветвей.
— Ну все прощай. И поскорей.
Исполни то, что ты должна.
Поцеловала и ушла.
И Любша села тихо ждать
Повсюду вороны летать
Среди ветвей в лесу густом,
Принялись, а потом.
Ночные сумерки пришли.
Полночь настала. Чуть вдали
Увидела у камня крохотный росток.
О, это же цветок!
В бутоне огонек искрится,
В скорлупки бьется и стремиться
Свободу обрести себе.
Но нет.
Скорлупка все не уступает
Цветок на волю не пускает
И гаснуть стал уж огонек,
Поник головкою цветок.
И падать стал уже к земле,
И видит Любша, что теперь.
Умрет цветок и не родится
И никому не пригодится
Красой не сможет мир украсить
А искорки в цветке уж гаснут.
Головку подняла цветку
Поцеловала и дохнув
Своим дыханием согрела,
И тут же девушка узрела
Как цвет раскинув лепестки,
Средь ночи пламенно горит.
Ладонь сорвать его стремится
А сердце трепетно стучится
И нету сил его сорвать
Красу такую убивать.
И Любша тут же разрыдалась.
— Всего одно лишь мне осталось
Сорвать цветок и убежать,
Но не могу я сделать так!
Слезы стекают по щекам.
Цветок же там
Вокруг весь лес раззолотил.
И видит Любша Вий прибыл.
А рядом свита с ним большая.
- Не говори. Ведь все я знаю-
К нему девица обратилась.
- Ведь знала я, на что пустилась,
В далекий путь на эти земли.
Бери, о, Вий и делай
Все что захочешь ты со мной.
— Дитя! Как ты чиста душой!
Ни я ни тьма не властны над тобой.
После того, как ты цветок спасла,
Сорвать его ты не смогла.
Явила миру ты любовь и сострадание явила
Отныне никакая сила
Не сможет помешать тебе,
И Любша, так позволь же мне
Тебе помочь. Зачем чудный цветок
Я знаю. Наперед
Послушай, что скажу тебе
Все ведомо уж, Любша, мне.
Твой князь был зачарован Ксаем,
Теперь он волк и стаей
Стала его вся рать.
И чтоб его расчаровать
И всех, кто с князем зачарован,
На лбу быть должен нарисован
Разрыв-травы священный знак.
И только так
Ты сможешь снять то колдовство,
Что Ксаем злым нанесено.
— Но там волков семь тысяч штук!
Не протянуть ко всем мне рук,
Ведь даже князь меня не вспомнит,
Коль в шкуре волчьей ходит.
И где мне всех их отыскать?
— О! Это я могу сказать.
У речки Вишеры живут,
Там и охотятся и ждут
Что кто-то снимет волшебство,
Но помни! Что из них никто
К себе чужого не подпустит.
— Да что же это? Что же будет?
Коль не сумею в две луны
До конца лета ведь должны
Заклятье снять или тогда
Князь волком будет навсегда!
— Вот зелье- маковый настой.
Волшебный он и чаровной
Его в реке должна разлить,
Чтоб как придут волки попить,
Воды из речки б напились,
И сном забывшись улеглись.
И вот ты каждому на лбу
Знак нанесешь- разрыв-траву.
И лишь тогда
Чужая сгинет вся волшба.
— Благодарю тебя, подземный царь,
Ты Нави темной государь!
Отправилась в обратный путь,
Там у реки русалки ждут
Их слышен облегченный вздох.
— А где же чаровной цветок?
— Я по пути все расскажу.
Нам нужно в реку Вишеру.
Приплыли. Вот и та река,
Которую им Вий назвал.
Русалок у реки оставив
Любша искала волчью стаю.
Неделю, ну а может две
Ходила Любша по реке.
Но стаи нет. И где
Ее искать она не знает.
Вот слышит, кто-то лес срубает
Она на звук глухой пошла
Поляна. А ней изба.
Вокруг избы
Деревьев тонкие пруты
И старичок сидит тут древний
— Будь здрав! Да и поведай
Не видел ли волков ты стаю,
— А! Этих. Знаю.
— Так расскажи, где их искать!
— Изволь плетень -ка мне собрать.
И делать неча. Начала.
Любша плетень вокруг двора
Строить. — Да крепким чтоб он был. —
Старик сказал. —И в пять аршин.