— Ну уж нет! Кем-кем, а овечкой он никогда не был. И от Володи я ничего не скрывала, он для моей безопасности посоветовал мне встретиться с ним в общественном месте. Ну кто, скажи мне, мог предвидеть, что он снимет на час кафе, уже закрытое на ремонт?
— Что значит — кто? Володька! Посылая тебя на эту встречу, он обязан был предвидеть все. Настоящий мужик всегда отвечает не только за свои поступки, но и за слова и советы. Запомни это. А Володька был самым настоящим мужиком из всех, кого я видел за свою жизнь, а я немало всяких повидал. Ну ладно, ладно, что уж. Он был уже совсем больной, что называется, чутье потерял, одно это и извиняет его. А теперь скажи мне — этот жук навозный, что он тебе сделал? Отчего ты схватилась за вилку?
— Ну и дотошный же ты, Витя! Все тебе надо знать. Душил он меня. Правда, одной рукой не убьешь, но в глазах стало темнеть, и я очень испугалась.
— Смотря чья рука… Володька знал?
— Я не хотела его огорчать, но рассказать пришлось, он все равно бы все понял: горло сильно распухло, да и глотать было больно.
— Все было так серьезно?
— Да. Но хватит об этом. И вообще, помоги мне встать, надоело валяться.
— Подожди. Скажи лучше, как бы мне встретиться с этим типом? Да не пугайся, я просто хочу с ним поговорить.
Я рассмеялась:
— Поговорить, значит? Вот хорошо, что я не знаю ни его адреса, ни телефона, ни места работы.
— Ну а имя и фамилию?
— Ничего я тебе не скажу, и не смотри так свирепо. В Москве он не прописан, снимал временно жилплощадь, наверняка уже уехал. Забудь о нем!
Виктор погладил меня по плечу, шее, что я перенесла довольно спокойно. Но когда его рука коснулась груди, я отстранилась. Интересно, кто кому зубы заговаривал? Вот что значит потерять бдительность.
— Вить, а сколько тебе лет?
— Пятьдесят один недавно исполнился, а что?
— Да, я даже помню когда. Я испортила тебе тот день. Ты уж меня извини, жаль, что так вышло.
— На тебя, как говорится, нашло. И я даже знаю что. То же, что и прошедшей ночью.
— Прекрати!
— Стыдишься?
— Да, я боюсь следующей ночи. И вообще, тебя боюсь. Но того, что было, я не стыжусь. Это было, было… прекрасно. Но мы не должны больше этого делать! Я не должна, и ты не должен.
— Хорошо, что у тебя хватило мужества признать, что прошедшая ночь была прекрасной. Но остальные слова — это просто мрак. Кто, кому и что должен? Ты ведешь себя как маленькая девочка. Нет, как страус. Не сверкай глазами, я не боюсь. Сколько еще ты будешь себя обманывать? Молчишь? Тогда я скажу, чего ты боишься. Ты боишься жизни, боишься любви, боишься себя. Да-да, не тряси головой. Боишься, что если отдашься течению жизни и зову новой любви, то это вытеснит из твоего сердца твою любовь — Володю! Нет, ты слушай, не закрывай мне рот и уши тоже не закрывай. Ты пытаешься законсервировать в себе прежнее чувство, сделать из себя его музей, саркофаг. Это не просто глупо, это бесполезно. Живое сердце должно жить, биться, любить. Сердце не виновато, что люди подходят ко всему с арифмометром и на все высчитывают размеры и сроки. Скажи мне, скажи, какой срок должен пройти от одной любви до другой, чтобы соблюсти приличия и успокоить совесть, — год, два? Кто устанавливает эти сроки и, главное, зачем? Кому это нужно, тебе? Но если бы это было так и ты на самом деле верила в эти мифические приличия, то не любила и не страдала бы как живой человек, а была бы такой же мертвой и скучной, как и те, кто придумывает всю эту галиматью! Но ты любишь и страдаешь, я же вижу. Во сне ты хотела избавить меня от страдания, объяснить мне смысл жизни в радости, теперь я пытаюсь сделать это для тебя. Ты слышишь, ты понимаешь меня? Ты живая? Так живи!
Он крепко взял меня за плечи. Несколько мгновений, бесконечных мгновений всматривался в мое помертвевшее лицо и вдруг прижал меня к себе сильно и нежно. Не грубо встряхнул, а обнял! И внутри отпустило что-то, сердце, словно разучившееся биться, снова застучало горячо и быстро, но тут же стало выравнивать свой ход, успокаиваться. Я обняла Витю за шею и заплакала, в этот момент мне стало все равно, что он подумает обо мне.
— Я думала, все кончено, Витя. Думала, что круг сейчас замкнется, а жизнь идет не по кругу. Это спираль, понимаешь, спираль!
— Наверное, ты права. Спираль… Я как-то не думал о жизни в таком ракурсе. Но уж точно не круг, круг — это безысходность! Ну, не плачь, не плачь. Я должен был все это тебе сказать. Я не мог смотреть, как ты мучишься, ну и сам не хотел мучиться, конечно. Я ведь эгоист.