— Ничего другого от тебя и не ожидала.
Зато Коля мне как обрадовался! Но знаешь, он все-таки какой-то странный. Целует меня, обнимает. Люблю, говорит, очень скучал без тебя, а у самого глаза злые-презлые. Не понимаю я этого, ну, не принял бы, прогнал, а раз принял, то чего злиться-то? Стали опять с ним жить, да только плохо жили, нерадостно. Я стала на работу проситься, все равно на какую, лишь бы дома не сидеть да их поменьше видеть, так не пускает меня Коля. Я раз, другой, третий прошусь, не пускает, и все! Ну, думаю, че делать? Стала с ним ругаться, сначала тихо, а потом такой крик подняла, что аж чертям тошно стало, даже свекровь прибежала, вмешалась, а то ведь и не замечала меня вовсе. Да пусть идет, говорит, работает, все, говорит, лишняя копейка в доме. А Коля мать свою боится, я это давно заметила, отца-то нет, а мать боится. После скандала насупился как сыч и не разговаривает со мной, я на это ноль внимания, жду — будет результат какой или нет, а то ведь я и повторю ор-то свой, мне недолго. Ну, он молчал, молчал, у меня уж терпение лопнуло, тут он приходит и говорит: ладно, мол, твоя взяла, но на прежнюю работу не вернешься, пойдешь на другую, я тебе ее сам найду. Я удивилась, но возражать не стала, мне-то что, ищи, говорю, только побыстрее. Дня через три приходит с работы и говорит: пойдешь работать оператором на станки-автоматы на заводе, где я, говорит, инженером работаю, только в другой цех. Я очень удивилась сначала, думала, что со злости-то мне такую тошную работу подыщет, какие-нибудь бумажонки перебирать, а тут работа интересная, живая, чистая, да и платят хорошо. Вот, думаю, как он ко мне хорошо относится, стыдно мне за свой крик стало, да только оказалось, что зря я стыдилась. Начали меня учить на оператора, сразу не больно-то у меня получалось: работа тонкая, сложная, станки капризные, детальки делают малюсенькие, глаз да глаз нужен, смотреть надо сразу в десять мест, с непривычки и не уследишь за всем. Я, поверишь, Жень, даже плакала поначалу. Коля меня утешает, по голове гладит, а сам-то, видно, рад — брось, говорит, сиди дома. Ну, думаю, нет, авось не совсем я дура, как-нибудь справлюсь. Ну и что ты думаешь? Справилась, мастер меня все чаще хвалить начал, я радуюсь, дома Коле рассказываю, а он, голубчик мой, и поскучнел сразу. Тут я и смекнула — он-то надеялся, что на такой непростой работе я, дура неученая, не сумею, опозорюсь да и не сунусь больше никуда, дома буду сидеть, а по его-то и не вышло. Вскорости дали мне два, а потом и три станка, я справляюсь, поднаторела малость. Коля молчит, не говорит мне ничего, а глаза прямо как у волка. Да и то, поди, обидно ему, что зарабатываю я теперь больше, чем он, вот и злится. Да я к деньгам не больно жадная, что зарабатываю, почти на себя и не трачу, только самое необходимое себе купила, а так все домой приношу. Коля денег не берет, отворачивается. Вот свекровь, та сразу, как денежки увидела, глаза загорелись, цап — и в карман! На хозяйство — говорит, а какое уж хозяйство, все прячет, все копит, да мне-то что, пусть ее. На работе ко мне хорошо относиться стали, да и я с ними душой оттаиваю, мне с ними легко и просто. Дома-то как в тюрьме: ни разговора, ни улыбки, одни косые взгляды. А Коля чувствует, что мне с другими-то куда радостнее, чем с ним, видит, поди, на одном ведь заводе работаем, прямо бесится весь, да и ревновать начал. Я говорила с ним, пыталась объяснить, что просто так я болтаю и шучу и никогда ничего себе не позволю. Да разве ж он слушает? Чем дальше, тем больше его нечистая сила разбирает. А как-то совсем обалдел: ты, говорит, со мной до свадьбы жить стала, значит, и со всяким можешь. Ну вовсе с катушек съехал. Я отшутиться хотела, надоели скандалы, так он на меня руку вздумал поднять, ну, я ему и подняла! Руку-то назад вывернула, он и взвыл. Еще чего придумал — бить! Не на таковскую напал. Я ведь не домашняя, считай, на улице выросла, за себя всегда постоять могу, ну, он и струсил. Надоело мне такое житье хуже горькой редьки. А этот его попрек нелепый, что я с ним до свадьбы жить начала, и вовсе как последнюю точку в душе поставил. Пусть, думаю, меня маленькую в помойке нашли, но это еще не значит, что я так и соглашусь всю жизнь жить на помойке. Вот и заявила своему Отелло: все, говорю, я так больше жить не могу и не хочу, давай разводиться. Он, конечно, сразу хвостом завилял — что ты, что ты, Зиночка, да как же так, я ведь тебя люблю, я без тебя жить не могу! А мне так уж все обрыдло, так он сам опостылел, что я ему и отрезала — не можешь, говорю, не живи. И подала на развод. Детей нет, нас бы тут же развели, да он все тянет, говорит, хочу семью сохранить. А там, что ж, они его не знают, верят. Дали нам срок, подумать, значит, а мне что, думать нечего, я все уж давно передумала. А все равно, живу-то пока у них, на заводе обещали за хорошую работу комнату выделить, да ведь, как известно, обещанного три года ждут. А тут еще, как на грех, заболела я. Никогда не болела, здоровая как лошадь, да, видно, где-то грипп подхватила, еще такой тяжелый, прямо страсть, температура сорок, головы поднять не могу. До этого Коля со мной не разговаривал, даже не смотрел в мою сторону, а тут стал ухаживать за мной, лекарство подает, водички попить, ну прямо ангел какой. Может, думаю, зря развожусь-то? Но скрепилась, молчу. Отболела, назавтра мне на работу выходить, а я листка больничного никак найти не могу. Все перерыла, нигде нет, у этих всех спросила, никто не видел, а листок пропал. Мне бы, дуре, сразу в поликлинику бежать, еще один, глядишь, написали бы или выдали справку, что, мол, был у нее больничный лист, ведь в карте-то все записано. А я на работу побежала — так и так, говорю, не могу найти, буду еще искать. Вижу, начальник цеха мне не верит, мне обидно, ведь не виновата я, разгорячилась, доказываю ему, а он мне и влепил прямо в лицо, что я воровка и верить мне ни в чем нельзя. И все это на людях, мастера рядом стоят. Я поняла, что это Коля ему все про меня порассказал-то, ну как же, друзья-приятели. Тут и выложила я все, что думаю о нем самом и в основном о его приятеле. И тут же хлоп — заявление об уходе написала и ему на стол. Прощай, говорю, будь здоров, не кашляй, а сама заторопилась, чтоб не заплакать при народе-то, а пуще всего при нем. А начальник цеха мне в спину — не по собственному желанию, по статье уйдешь. Ну что тут делать? Повернулась да и пошла, народ мне вроде сочувствует, но молчит, против начальника цеха не попрешь — сила. Вернулась домой — ни жива ни мертва. А вечером Коленька мой ненаглядный и говорит мне, вроде ласково так: заберешь заявление о разводе, будешь со мной жить, тогда замну скандал. Будешь и дальше работать, как работала, а не захочешь — так уволят тебя по статье, нигде на работу больше не возьмут, с голоду сдохнешь. Вот тут я и поняла, куда делся мой больничный лист, аж в голову ударило. Никогда не будет по-твоему, и не надейся даже. И с голоду я не умру, работу всегда себе найду и на свой кусок хлеба заработаю, а если бы даже и сдохла, так и то лучше, чем с тобой, пакостником, жить! Тут же, несмотря на ночь, собрала кой-какие вещи свои да и ушла к девчонкам в общагу, где раньше жила. Мало что я из своих вещей тогда взяла, а остальные вещи они мне так и не отдали тогда, хотя все до последней тряпочки я на свои деньги покупала, не на ихние, да и не пок