упали они мне ничего, и Коля никогда ничего не дарил. Вот только не пойму, зачем им мои тряпки? Разве что другой снохе отдали потом, только неужто взяла? Я бы ни в жизнь. А по статье меня все же не уволили. Говорят, начальник отдела кадров был против. Уволилась я и сразу на старую работу, так и так, мол, берите, они и взяли. А чего ж не взять, небось помнят, что работаю я хорошо, не ленюсь, не халтурю. Только вот с койкой в общежитии никак сначала не могла пристроиться, во всех комнатах битком народу набито. Ну, так я себе в коридоре коечку поставила, нашла одну развалюху, сама починила ее и поставила. Все ж таки в коридоре, не на улице. А комендантша общаги орет: нечего здесь замужним делать, не положено, дескать. Я тихо-мирно объясняю ей, что развожусь, не сегодня завтра бумагу соответствующую получу, а она ничего не слушает, знай себе разоряется. Ох и не любила она замужних, у самой не получилось замуж выйти, вот и лютовала, завидовала. А чего, спрашивается, завидовать? Одной-то лучше. Спорить я с ней перестала, а сделала по-своему, ну, драться она ко мне, понятное дело, не полезла, да и девчонки все за меня были. Побежала она жаловаться к начальству, что они ей там сказали, не знаю, но только она от меня враз отстала. Вскорости ее уволили с этой должности, на пенсию отправили, стала вместо нее другая работать, эта вообще ни во что не вмешивалась, спала, что ли, на ходу, что хошь делай, ей хоть бы что. Как неживая, ее тут же прозвали Вошь Сушеная. А тут вдруг затеяли ремонт в общаге делать, не иначе как медведь какой в лесу сдох, сроду никакого ремонта не делали. Сама знаешь, когда ремонт, так ад стоит кромешный. Так вот в этом-то аду я для себя поживу и нашла, выделилась вдруг как-то одна крохотная каморочка, только и поставить что койку да тумбочку, а проходить уж боком. Я эту каморочку себе тут же цап-царап и захапала. Мне никто в этом не мешал, Вошь эта, по-моему, и не заметила даже. Как я этому пеналу радовалась-то, будто дворец какой получила! Вот на этих-то радостях и заявился ко мне в каморку Коля. Видно, девчата подсказали ему, где я обретаюсь-то, я ведь им ничего про него не рассказывала, то есть никаких подробностей. Не люблю я про себя особо много рассказывать, тебе вот только, чем-то ты мне, Женька, глянулась, душевная ты. Ну вот, пришел он, значит, а я ж отходчивая, не могу долго зла на человека держать, забываю. Нет, ты не думай, Жень, что я его прямо-таки с распростертыми объятиями встретила, нет, конечно, но и по башке поленом все ж не треснула, а надо было. Первый-то раз он недолго у меня пробыл, повертелся, побормотал чего-то да и ушел восвояси. Скоро, однако, опять пришел, пришибленный какой-то, бледный, все на жизнь жаловался, как ему плохо без меня да как одиноко. А ведь он в это время уже с другой амуры крутил, а я и не знала ничего. Говорят, что мы, бабы, через свою жалость бабью одни беды имеем, вот уж это точно. Пришел он в третий раз, а я с работы только что, усталая как собака и спать очень хотела, просто ужасно. А он чего-то все говорил, говорил, да вдруг и заплакал! А я, поверишь, Жень, первый раз мужика плачущего видела. Сейчас бы меня этим никто не взял — плачь не плачь, а тогда что, мне девятнадцать только было, хоть и строила из себя бывалую, а настоящей-то жизни не знала. Ну, я прижала его к себе, по спине глажу, утешаю, значит, а он, бедняга, весь дрожит, а сам меня на коечку, на коечку тихонько так толкает. Я уж вижу, к чему он ведет, да ладно уж, думаю, авось не убудет от меня, потерплю еще. Короче, утешила я его как надо, думала, что больше не придет, а он опять пришел. Тут уж я уперлась вроде, а он мне: да какая, мол, тебе разница, где один раз, там и другой, да и нет у тебя никого, я, говорит, знаю. Я скрепя сердце и согласилась, у меня и правда никого не было, от этого еще не оклемалась, ни о ком и думать пока не хотела. К тому же и не боялась я, ты прикинь, Жень, ведь год без малого с ним прожила не предохраняясь, а все ж не беременела, вот и не боялась. Больше Коля не пришел, утешился, значит, совсем. Понятно было, что это он надо мной верх взять хотел, будто не я его, а он меня бросил. Да мне на это наплевать, я в эти глупые детские игры сроду не играла, а, наоборот, радовалась, что отвязался от меня наконец, не чаяла, что так быстро получится. А как месячные мои не пришли, я улыбаться-то и перестала, ох и закрутилась я тогда! Ну что делать? Хочешь не хочешь, а надо идти к этим крокодилам. Как я к ним ходила, ты уж знаешь, лишний раз вспоминать радости нет. Только я вот хочу тебе объяснить, зачем я к ним еще-то раз потащилась. Ты понимаешь, ведь все не верилось мне, казалось, что они до конца не понимают, как же так, думаю, ведь это ж Колькин ребенок, кровиночка их. Все объяснить им хотела, я ведь своими ушами слышала, как свекровь себя порядочной называла, гордилась этим, словно званием каким, неужто, думаю, своего внука-то не пожалеет? Не пожалела. Что? Ну нет, аборт я сделать не могла, ведь это ребенок, живой ребенок, как же можно убить его?! Просто не могла, и все. Да и чувствовала, наверно, не знаю только чем, сердцем ли, печенкой, но чувствовала, что это мой единственный раз, другого у меня не будет. И точно, я ведь больше никогда не беременела. С общаги меня не сразу выкинули, пожалели маленько, сказали: живи до родов, а там как знаешь, сюда с ребенком уж не вернешься. Я беременная как чумная ходила, все думала, что дальше делать. Ну и нашла на свою голову одного советчика. По его совету я, как родила, сразу сказала, что мальчика не возьму. Отдала сразу, и грудью не покормила, и не поцеловала ни разу, а не то сердце бы разорвалось, а куда я с дитем? Меня выписали, а потом бумаги оформили, быстро, правда, я-то думала, что волокита будет. Сказала имя ребенка, отчество, ничего не придумала, теперь сама ведь видишь, Жень. Потом я уехала с этим гадом, а через пять лет вернулась, деньжат немного привезла. Э нет, Женя, этого я ни тебе да и никому не скажу, это со мной умрет: где я была, что делала. Я ни о чем не жалела, ни о том, что Кольку встретила, замуж за него без любви вышла, даже не зная его толком-то. Ни о том, что родила от него, а он и не признал ребенка, даже об этом не жалею, черт с ним. Но один-то раз я пожалела, ох как я пожалела, Женя. Это когда я пришла за Сашенькой, домой его забирать, к себе. Я, когда в город-то вернулась, ведь не сразу за ним пошла, да сразу мне, поди, и не отдали бы — ведь ни жилья, ни работы не было еще. Сначала я у бабушки одной комнатенку сняла. Дом старый, развалюшка без всяких удобств и на самой окраине, но зато тихо, чистый воздух, зелень кругом, а самое-то главное — хозяйка золотая, в смысле сердце у нее доброе, это я сразу поняла. Потом на работу устроилась маляром, а со временем и мастером стала. Бумаги оформила, и уж только когда все сделала, пошла за Сашенькой, а до этого и не видела его. Привели его, я как глянула — аж сердце оборвалось, такой он был, и не сказать! Какой-то даже не худой — прозрачный, кроме глаз словно и нет ничего, руки и ноги как зеленые стебельки. Про таких раньше говорили — не жилец. И не идет ко мне, упирается, но слабо так, видно, силенок-то совсем нет. Ему говорят: мама твоя, а он молчит, отворачивается. Воспиталка, что его привела, вздумала меня утешить: не обращайте внимания на его капризы, мы, говорит, не обращаем, он, мол, все равно ничего не понимает, поскольку умственно отсталый. Эх, сама ты, думаю, умственно отсталая, ни души, ни сердца! Подхватила своего на руки, да скорее, скорее оттуда!