— Все равно не понимаю, почему тебе захотелось именно сюда? Это же сарай, хлев для скота. Неужели в другом месте было бы хуже?
Помня о наставлениях Володи, я старалась держать себя в руках, но вид этих унылых стен, заляпанного пола и липких столов поневоле вызывал во мне какую-то дрожь, и я говорила более эмоционально, чем следовало.
— Ты правда не понимаешь? Я хотел хоть немного побыть с тобой наедине, ведь другой возможности ты не даешь. Неужели ты не помнишь, как хорошо нам было вдвоем? Только ты и я… А теперь ты почему-то избегаешь меня. Боишься, да? Даже здесь.
— Нет, здесь я не боюсь, в случае чего сразу закричу и ударю тебя стулом по голове.
— Не верю, Женя, не верю! Ты не сможешь меня ударить. Кто угодно, но только не ты!
— Еще как смогу. Стыдно признаться, но если придется, то сделаю это с удовольствием. Но мы ведь не для того с тобой встретились, чтобы говорить о такой ерунде? Что ты хочешь, Саша? Что ты на самом деле от меня хочешь?!
Саша опустил глаза, подумал немного и вдруг занялся бифштексом. Ах, ну да, ведь у него же обед. Я не мешала ему, но сама есть не стала, эта еда вызывала у меня брезгливость. Попробовала отпить соку, но и он мне не понравился! Наконец Саша отодвинул от себя пустые тарелки, покосился на мои нетронутые, вздохнул, но ничего не сказал. Я сидела, от нечего делать вертела вилку в руках, терпеливо ждала. Саша откашлялся, я подняла на него глаза, и сердце мое немного екнуло. Занятая осмотром помещения и поражаясь необычности обстановки нашей встречи, я не разглядела его как следует. Сейчас дневной свет падал на его лицо, и было отчетливо видно, что он похудел, глаза запали, и вообще, выглядел Саша неважно. Ну уж в этом-то я точно не виновата, подумала я и, чтобы совсем подавить неуместное сейчас чувство жалости, спросила:
— Как поживает Таня?
— Таня?! — Казалось, что он безмерно удивлен моим простым и вполне естественным вопросом, но быстро справился с собой. — Хорошо. Впрочем, она уехала. Я отправил ее обратно в Ульяновск.
— Вот как? Отчего же, вы опять с ней поссорились? Саша недовольно нахмурил брови и сердито скривил рот.
— Да нет, с чего нам ссориться? Просто она ждет ребенка, а в таком состоянии мало хорошего мотаться по чужим квартирам, пусть сидит дома.
— У вас будет ребенок? Это здорово, я поздравляю тебя, а когда свадьба, теперь уж, наверно, скоро?
— Через две недели, но не здесь, конечно, там, в Ульяновске. Ну и довольно об этом. Я вообще не понимаю, почему тебя интересует Таня. Я совсем не собирался говорить с тобой о ней. Хочу поговорить совсем о другом: о тебе, о нас.
Я даже привскочила на стуле от удивления и негодования.
— Саша, что с тобой? О чем ты? Приди в себя, опомнись! Зачем я тебе теперь нужна? Ты скоро станешь мужем и отцом, у тебя красавица невеста. Что тебе еще надо?
— У тебя короткая память, Женя. Я уже говорил тебе, но повторю еще раз: мне нужна ты, и сейчас, и потом, всегда, целиком и полностью. Я женюсь, потому что все так делают — женятся, заводят детей, для жизни, для дела. Таня меня вполне устраивает, она красива, молода, здорова — значит, и ребенок будет здоров. У нее, конечно, есть недостатки, и не так уж мало, но я их знаю и вполне с ними справляюсь. В наши с тобой отношения она лезть не будет, я уже говорил с ней, и она мне это твердо обещала, для нее главное, что я женюсь на ней. Ведь не могла же ты, Женя, в самом деле рассчитывать, что я женюсь на тебе? Это просто нелепо. Ты совершенно не годишься для этого ни по возрасту, ни по характеру. Ты совсем другое дело. Ты часть моего «я» — без тебя мне плохо, я не могу полноценно работать, полноценно существовать. Ведь ты же не можешь не понимать, насколько это важно! Женя, ты умный, опытный человек, добрая, чуткая женщина и не должна из-за мелких недоразумений и обид, из-за женского самолюбия непоправимо испортить нашу жизнь.
Я слушала его и думала о том, насколько благотворна для меня встреча с Владимиром. Скажи все эти слова Саша мне в декабре, я ведь, скорее всего, согласилась бы, как выразился Володя, бросить жизнь к его ногам. Не думаю, что такую жизнь я бы смогла долго выдержать, но поначалу согласилась бы. И дело тут, конечно же, не в польщенном самолюбии, какое тут, к черту, самолюбие! Но мне бы показалось нужным, ценным, важным помочь человеку, поддержать его. А сейчас я думала, что он обращается ко мне так, словно я и не человек вовсе, со своими планами и желаниями, а некое вещество, пища, необходимая для поддержания его драгоценной жизни. Словно бутерброд какой-то! Он и собирался воспользоваться мной как бутербродом, смаковать по кусочку, пока не надоест, а потом выкинуть и забыть. Ведь он так уже сделал когда-то с той несчастной женщиной, которая содержала его, когда он учился, а сейчас и не вспоминает о ней, Какой-то пожиратель женщин. Я чувствовала, видела, что ему безразлично, что будет с моей жизнью, да и не только с моей. Как отразятся наши отношения на жизни и судьбе его жены и его будущего, еще не родившегося ребенка, ему тоже безразлично. Он и не думал об этом, все это было мелочью, важна была только его жизнь, его чувства и желания. Не знаю, мог ли помочь ему психоаналитик, я уж точно не могла. Почувствовав, что пауза затянулась, я очнулась от своих мыслей и сказала ему спокойно и серьезно: