Она, знает?
Внутри меня разгорается буря. Я хочу сейчас кричать от безысходности, в тоже время хочу просто обнять женщину, стоявшую напротив. А еще я отчетливо понимаю – Лейла больше никогда к себе не подпустит
– Твоя девушка приходила, – почти выкрикнула Лейла, – адвокат, значит, да? Адвокат по делу твоего брата?
Вот оно что! Теперь я знаю чьими руками заколот очередной нож мне в спину. Шейда. Конечно же! Мог бы и сам догадаться!
– Бросил девушку ради того, чтобы быть со мной? По какому праву? – в меня полетела сервировочная тарелка и свистнув мимо разбилась о пол. – Кто ты такой, чтобы быть со мной? Ложился и просыпался рядом, будто мой муж! Как ты мог до такого додуматься, Рус…
Она закрыла ладошкой рот, не в силах назвать меня по имени. Лейла размякла, словно в миг лишилась сил и скатилась на пол, спрятала лицо в ладонях и зарыдала в голос. Мое оцепенение, наконец, прошло и я медленно подошёл и присел рядом на полу.
Обнимаю ее за талию. Хрупкое тело дергается в порывах отодвинуться от меня, но не давая ей этого сделать, хватаю в охапку и сжимаю в объятиях. Лейла пару раз бьет меня по плечу, а потом бессильно плачет, уткнувшись в мою шею. Чувствую, как по моим щекам бегут слёзы. Впервые после смерти Руслана я плачу. Плачу по брату. Словно кто-то сорвал корку со старой раны, и мне от этого стало вдруг так обидно.
Кто из них причиняет мне большую боль: Шейда, которая так безжалостно меня подставила или Лейла, которая плачет по погибшему мужу у меня на плече? Я так давно запутался в этом аду жестокой реальности и в своих чувствах между ними, что не могу до конца понять, что происходит и как из этого выпутаться.
– Как ты мог так со мной поступить? – осипшим голосом произнесла Лейла. – Когда собирался рассказать? – она поднимает голову, смотрит на меня. Но я не могу смотреть ей в лицо. Опустив голову, увиливаю от взгляда пронзительных зелёных глаз. Тогда Лейла дрожащими пальцами берет мой подбородок и заставляет посмотреть на неё.
– Как ты мог притворяться им столько времени?
Этот её вопрос стал последней каплей для моего самообладания. Я решил: во что бы то ни стало, признаюсь, а потом будь что будет.
– Из-за тебя, – чувствую, как слова царапают горло. – Ради тебя. Сначала думал, что все это ради брата. Пока не найду его убийцу немного побуду в его шкуре, но когда впервые увидел тебя понял, что сделаю это ради тебя. Я влюбился, Лейла. Не говори ничего, пожалуйста. Я и так знаю, какой я аморальный мерзавец, но это не помогает, правда! Чтобы быть рядом с тобой, видеть каждое утро как ты просыпаешься рядом, я не смог признаться. Я не думал, что все настолько затянется, хотел рассказать обо всем намного раньше. Как видишь, не успел…
– Это омерзительно, – шепчет она, но продолжает сидеть рядом со мной.
Мы сидим, обнявшись на полу, плачь потихоньку утихает. Лейла успокаивается и, закрыв глаза, о чём-то думает. Я боюсь её этих мыслей, чувствую, что их исход будет против меня.
Против нас.
Хоть «нас» никогда и не было.
Хоть «нас» никогда и не было.
Она собирается с силами, вытирает ладонями лицо и смотрит на меня. Абсолютно трезвым взглядом, без привычного очарования и искр любви. Два бездонных зелёных озера напротив безмолвно выставили меня из жизни самой прекрасной женщины на свете. Слова были лишними. Но у меня нет сил, чтобы встать и уйти, оставив её одну в таком состоянии. Она поднимает дрожащую руку и касается моего лица. Я вижу себя в отражении её глаз. Даже когда она уже знает кто я на самом деле, я отчётливо ощущаю, что меня настоящего она никогда не разглядит во мне. Я всегда останусь для Лейлы чужим человеком с внешностью её любимого. С самого начала у этой истории не было другого конца. Я знал это. Понимал. Тогда почему сейчас так больно, черт возьми!?
– Уходи, пожалуйста, – слова прогремели как выстрел в тишине.
Мою грудную клетку сдавило, воздуха в легких не осталось. Ее пальцы, что секунду назад касались моего лица, медленно покидают его. Две вечности разделились в виде наших судеб. Нашим сердца никогда не биться вместе, я должен был быть готов к этому.
Поднимаюсь с пола и выхожу на балкон, прислоняюсь к холодному стеклу. Закуриваю сигарету, потом вторую и только на третьей осознаю, что это не помогает. Стены дома давят хлеще тюремных. Там внутри я был хорошим человеком, взявшим на себя вину брата, отсидевшим за свою доброту четыре года. Снаружи я стал поддонком, захотевшим встать на место покойного. Аморальным, мерзким типом.
ГЛАВА 21.