Ему хотелось сказать, что, может, оно и к лучшему, однако, он счел это неуместным. Он знал за собой грех излишне резкой прямоты и не желал позволять себе это по отношению к Беттине. Она казалась такой хрупкой и незащищенной на большой больничной кровати.
— У вас здесь есть родственники?
— Нет.
— Друзья?
Она опять покачала головой.
— Никого у меня нет, одна я.
— Вы собираетесь поселиться здесь?
— Да, видимо.
— Совсем одна?
— Надеюсь, так будет не всегда, — сказала Беттина, и в глазах у нее на мгновение зажглись искорки. — Мне очень нравится здесь. Хочу начать в этом месте новую жизнь.
Он с пониманием кивнул, но про себя поразился ее отваге. Так далеко уехать от знакомых и родных.
— Ваша семья осталась в Нью-Йорке, мисс … э-э… Беттина?
— Нет, родители у меня умерли, а больше никого нет.
Айво не в счет. Для нее его тоже нет.
— Скажите мне откровенно, и это останется между нами, зачем вы сделали это? Прошлой ночью.
Беттина посмотрела на него и на мгновение, только на мгновение, подумала, что ему можно доверять, но в ответ пожала плечами:
— Сама не знаю. Я стала думать… о муже… об ошибках, которые совершила… о ребенке. Разнервничалась, приняла аспирин, пошла прогуляться, и вдруг все навалилось на меня разом, хотя я сама не своя с того момента, как лишилась ребенка, ни о чем не хочется думать, все безразлично… — она посмотрела на доктора и зарыдала. — Если бы я… если бы я не поехала в это турне, я бы не потеряла ребенка. Я чувствую себя так виновато, я…
Беттина вдруг поняла, что рассказывает ему то, в чем боялась признаться даже самой себе. Она непроизвольно потянулась к нему, а он утешал ее, нежно поддерживая ей голову.
— Все хорошо, Беттина, все хорошо… Вполне нормально так думать в вашем состоянии. Надеюсь, вам сообщили, что вы не доносили бы ребенка в любом случае. Некоторым детям просто не суждено родиться.
— А если бы она родилась? Тогда получается, что я убила ее? — горестно спросила Беттина.
Он покачал головой.
— Когда плод развивается нормально, вы можете делать что угодно — ходить на лыжах, бегать по лестнице — и вы не потеряете ребенка. Поверьте мне, значит, так было суждено.
Беттина откинулась на подушку и тревожно посмотрела на него.
— Благодарю вас.
А потом, с неожиданным беспокойством, добавила:
— Теперь вы меня отдадите в руки психоаналитиков? И поместите к сумасшедшим из-за того, что случилось прошлой ночью?
Он улыбнулся и отрицательно покачал головой.
— Нет. Я хочу, чтобы вас осмотрел гинеколог. Надо удостовериться, что с вами все в порядке. И еще я хочу, чтобы вы остались тут на несколько дней, чтобы прийти в себя, отдохнуть, окрепнуть. Мы даже дадим вам снотворное, но принимать его вы будете под нашим контролем. А вообще вы у нас не первая, только обычно у наших пациенток есть или муж, или родные, к которым можно вернуться из больницы. Одной, конечно, очень тяжело.
Беттина неохотно кивнула. Он, кажется, понял, в чем дело.
— Мне бы хотелось еще поговорить с вами, — мягко сказал врач с добродушной улыбкой, — не возражаете?
Она опять медленно кивнула.
— Нет. Кстати, кто вы по специальности?
Может быть, он психоаналитик и только играет с ней.
— Терапевт. Если вы останетесь в нашем городе, можете рассчитывать на помощь терапевта. И, если не будете против, на поддержку друга. — Он улыбнулся и протянул ей руку. — Я — Джон Филдз. Кстати, откуда у вас столько имен?
Она усмехнулась. Если он хочет быть ее врачом и другом, ему можно знать всю правду.
— Пирс — фамилия моего последнего мужа, Дэниелз — девичья фамилия, которую я намереваюсь вернуть, а Стюарт, — она лишь на долю секунды нерешительно запнулась, — фамилия первого мужа. Я дважды была замужем.
— Сколько вам лет, вы сказали? — с улыбкой спросил он, направившись к двери.
— Двадцать шесть.
— Неплохо, Беттина, совсем неплохо.
Он помахал рукой на прощание и собрался уходить, но на пороге остановился и еще раз взглянул на нее.
— Уверен, что вы скоро поправитесь, — сказал он и улыбнулся так ободряюще, что Беттина поняла — все будет хорошо.