Делмарр машет мне через танцевальный зал и начинает пробираться сквозь толпу.
– Кристофер, рад тебя видеть, – говорит он, и они жмут друг другу руки. Потом он обращается ко мне: – Как впечатление?
– Я словно в сказку попала, – признаюсь я, пока он кружит меня.
– Ты здесь самая красивая девушка, – оглядывая танцевальную комнату, заявляет Делмарр. Потом подводит меня к небольшой группе людей, беседующих друг с другом, берет за руку одну из девушек и разворачивает ее к нам.
– Нэнси, это Лючия.
Нэнси Смит как две капли воды похожа на брата, только черты ее лица более женственные. Она высокая и стройная, на ней светло-серое платье, которое прекрасно подходит к ее небесно-голубым глазам.
– Рада с вами познакомиться. Спасибо, что занимаетесь сегодня благотворительностью в пользу моего брата, – говорит мне она и ослепительно улыбается Кристоферу.
– Мне приятно… – не успеваю закончить я, потому что какая-то пара окликает Нэнси.
– Веселитесь, – говорит она нам через плечо.
Делмарр шепчет мне на ухо:
– Она только что развелась. Это ее первый вечер без бывшего мужа. Мне все время приходится догонять ее, словно она не женщина, а локомотив.
– Лючия, познакомьтесь с моими приятелями из Принстона.
Кристофер обнимает меня за талию. Я вижу нескольких безукоризненно одетых молодых джентльменов, словно сошедших со страниц светской хроники. Кристофер представляет меня каждому из них, и они делают мне комплименты по поводу платья и прически.
– Вы случайно не принцесса? – спрашивает один из них.
– Нет, почему вы так решили?
– На вашем платье повторяется узор семьи Медичи.
– Вы наблюдательны, – говорю ему я. – А вам известно, что означает в Италии такой узор – как у шмеля?
Он мотает головой.
– Это говорит о принадлежности к королевскому роду.
– Вы выпускница Вассара? – спрашивает другой молодой человек.
– Нет, я не училась в университете. Я окончила школу секретарей имени Кэти Гиббс, а потом устроилась швеей в «Б. Олтман», – с гордостью говорю я.
– О, просто невероятно познакомиться со старомодной девушкой, которая любит шить, – дружелюбно говорит один из них.
– Прочь. До полуночи она моя, – смеется мой кавалер, уводя меня в бальный зал.
Кристофер прекрасно танцует. Я бы, наверное, всю жизнь могла так протанцевать, мечтаю я, пока он прижимает меня все ближе. Я выглядываю из-за его плеча и удивляюсь, заметив Джона Тальбота. Он танцует с Амандой Паркер, на сегодня главной красавицей светского общества. Музыка изменяется, Джон приподнимает свою даму за талию, а потом целует точно так же, как целовал меня около дома меньше недели назад. Я закрываю глаза, потому что смотреть на них мне очень больно. Когда я снова открываю глаза, она все еще висит на нем, словно воротник из лисы. В моей голове начинается кавардак он не твой, он просто приглашал тебя прокатиться; ты встретилась с его матерью, но он ни о чем тебя не просил и ничего не обещал; ты едва с ним знакома. Но потом я вспоминаю его поцелуй. Разве это не обещание? Не намерение?
– С тобой все в порядке? – спрашивает Кристофер.
– Да, – лгу я.
Потом я решаю все как следует разузнать. Мне совершенно не хочется, чтобы кто-то думал, что можно взять и выбросить меня. Джон Тальбот должен понять, что я не просто красивая девушка, но девушка со связями.
– Кристофер. Ты знаком с Амандой Паркер?
– Конечно.
– Не мог бы ты и меня ей представить?
Кристофер ведет меня через танцевальный зал к Аманде и Джону. Когда Джон замечает мое приближение, то выглядит изумленным. Может, все происходящее кажется ему просто сном, потому что я появилась так же неожиданно, как туман над Шотландией или как отряд городской бедноты, которая требует справедливости. Он бледнеет, поняв, что это – действительно я. Это Лючия идет к нему, чтобы поговорить.
– Аманда, хочу представить тебе мою спутницу на сегодняшний вечер, Лючию Сартори, – говорит Кристофер.
Аманда слегка наклоняет голову и улыбается мне, заправляя блестящий локон непослушных волос за ухо.
Ее небрежная поза, точь-в-точь как в светской хронике глянцевого журнала, призвана заменить ее аристократическую красоту чем-то более трогательным. Но в любом случае все хорошо понимают, кто она на самом деле. Аманда представляет Джона, а потом они с Кристофером обмениваются последними новостями. В это время я не спускаю глаз с Джона Тальбота. Он так и не поднимает на меня глаз.
– Джон?
– Да?
Наконец он смотрит мне в глаза. Потом оглядывает меня с ног до головы, не с презрением, но с восхищением.
– Замечательно опять увидеть тебя, – говорю я.
Кристофер берет меня за руку, просит нас извинить, и мы идем за напитками. Какое искушение повернуться и увидеть, как Джон Тальбот смотрит мне в след, но я удерживаюсь. Ничего хорошего из этого не выйдет. Он занят. Мне бы следовало предположить, что у него есть девушка. Я злюсь на него, но могу понять. Он стремится стать частью этого общества. Он понимает, что самое лучшее в нашем положении – войти в этот мир под руку с человеком, который уже является его частью. Только такой человек может проводить нас туда.
Добравшись до дома, я тут же звоню Рут и рассказываю о бале. Она расспрашивает меня обо всех подробностях и заключает, что я слишком близко принимаю к сердцу поцелуй Джона Тальбота и Аманды Паркер. Я с ней никак не могу согласиться и, положив трубку, снова и снова размышляю о том поцелуе. Всякий раз, как я представляю себе этот момент, мои мечты о Джоне Тальботе становятся все более несбыточными. «Все кончено», – говорю я вслух, словно сама себе читаю приговор. Потом ложусь в кровать и думаю, как хорошо было бы, если бы я не ездила на бал. А лучше всего, чтобы я вообще никогда не встречала Джона.
– Лючия! Проснись! – трясет меня мама.
– Что такое?
– Одевайся. Скорее!
Я смотрю на часы. Без четверти пять утра.
– Да что происходит?
– Ребенок!
Я слышу, как мама топает, спускаясь вниз по лестнице. В спешке я надеваю брюки и свитер, забывая о носках, и бегу в прихожую. Папа уже стоит там. Мама надевает пальто, всхлипывая. Я надеваю ботинки, которые бросила прошлым вечером рядом со скамьей, хватаю пальто и вслед за родителями выбегаю на улицу.
– Мама, да что стряслось? Папа?
– Она ушла. Малышка ушла.
– Ушла. Что это значит?
– Умерла, – рыдает мама. – Лючия, она умерла.
Не может быть. Мы ловим такси на Гудзон-стрит, и водитель мчит нас до больницы. Мама не перестает плакать. Папа обнимает ее, но ничто ее не может утешить. Уверена, врачи просто что-то напутали. Я держала ребенка своими собственными руками. С ним все было в порядке. Что могло случиться?
Мы не ждем лифт, а поднимаемся в родильное отделение по лестнице. Бежим по коридору к палате Розмари, но в ней никого нет. Медсестра отправляет нас к палате новорожденных, откуда приносили Марию Грейс. Сквозь стекло я вижу, как мой брат и его жена обнимают друг друга. Рядом с ними стоит доктор. Мы открываем дверь. Мама плачет навзрыд. Папа пытается успокоить ее, но разве могут слова утешить.
На Розмари просто лица нет, у нее такие пустые глаза, что я отвожу взгляд. Роберто плачет, он раздавлен горем и никак не может понять, как это произошло. Никто из нас не понимает. Я подхожу к доктору и беру его за руку.
– Что случилось с ребенком? – спрашиваю его я. Доктор, верно, уже рассказал все Розмари и Роберто.
Ему придется объяснять это снова, когда из Бруклина приедут Ланселатти, но он терпеливо поворачивается к нам:
– Медсестра вызвала меня сюда. Мария Грейс тяжело дышала. Я тщательно осмотрел ее и обнаружил, что сердце сокращается все реже. Я велел дать ей кислород, но это не помогло. Ее сердце не выдержало. Мы пытались реанимировать ее, но безрезультатно. Не могу объяснить, что произошло. Она была крошечной, но это не имеет к ее смерти никакого отношения. Скорее всего, у нее был врожденный порок сердца, мы с этим ничего не могли поделать.