Тульский был полон решимости принять все меры к спасению товарища… Мозг его лихорадочно работал. Когда он выходил из барака, у него не было другой мысли, как украсть хлеб из столовой военнопленных, взломах для этого замок, но заметив пленных, рывшихся в помойной яме, хотя там нечего было взять, от их пищи не существовало отбросов, Тульский передумал: — А они тоже хотят есть! Украсть хлеб для одного и оставить голодными многих! Нет, так дело не пойдет!
И перед ним встала трудная задача, но Иван не думал отступать, когда дело коснулось жизни его друга.
— Если обратиться к переводчику Пуранковскому? — и Тульский ухватился за эту мысль. — Но это значит — балтийский матрос будет унижаться перед финном, просить кусок хлеба… Шаров должен жить — я не для себя! Нет! Просить нельзя! Требовать! А если он не поймет меня и примет за унижение … Тогда … Тогда я убью его! И пусть мою порцию отдадут Шарову.
Тульский решительно подошел к воротам и крикнул часовому:
— Позовите финского переводчика!
Владимир сидел у начальника, когда ему сказали, что его не просит, а требует военнопленный. Накинув шинель на плечи, Пуранковский пошел в зону. Немного погодя, пришел и Мецала.
— Переводчик, вы — русский? — спросил Иван.
— Да! — ответил Владимир.
— В бараке умирает военнопленный! Если у вас сохранилась хоть капля русской крови, вы спасете его от голодной смерти! — Голос Ивана был тверд, и Пуранковский понял, что стоявший перед ним со сжатыми кулаками скуластый и некрасивый пленный не просит, а требует спасти жизнь здорового человека, попавшего в беду, а беда была у всех одна — голод.
— Кто он? — спросил Пуранковский.
— Русский! — все также твердо ответил Иван.
— Коммунист? — переспросил Пуранковский и задумался.
Мецала все время спрашивал переводчика, о чем говорит военнопленный.
— Я доложу начальнику. Они примет меры.
— Я ожидал, что у вас не хватит смелости спасти коммуниста, хотя вы и заигрываете с военнопленными, делаете вид, что сочувствуете им.
Владимир почувствовал, как его лицо загорелось от стыда и подумал:
«Хорошо, что на улице темно, и военнопленный не заметил, что я покраснел».
— Если вы не можете спасти человека, — продолжал Иван, — тогда убейте меня: вам не привыкать! Мою пайку отдайте ему. Я коммунист! Иван стукнул себя в грудь. — Я коммунист!
Владимир перевел начальнику, что русский просит его убить, чтобы спасти товарища, умолчав, что он коммунист.
— Ой, сатана! Сатана! — крикнул Мецала и поспешил в барак.
Шаров, сидя на нарах, закрыл глаза. В его памяти стоял маленький кусочек хлеба, который не хотел взять он у товарища. Михаил хотел отогнать неприятную мысль, но хлеб в его воображении вырастал из маленького куска в большую гору, и он кричал: — Кушайте, друзья! Хватит для всех! Кушайте! — И он разбросал по сторонам крошки от пятидесяти граммов хлеба Тульского, которые Иван положил ему в руку. Когда ничего не осталось, Михаил начал шарить руками по нарам.
— Вот здесь лежал хлеб! Где он? Ах, забыл, что я раздал его вам, товарищи! Но здесь еще есть, — и он лез в угол, ощупывая нары. Рука его натолкнулась на газету, и Михаил изорвал ее в клочья, и, сделав «козью ножку» брал в рот, зажигал спичку. Бумага горела пламенем; и когда огонь жег губы, сознание возвращалось к нему. Затем снова в бреду кричал: — Кто желает курить — подходи!
Бийская — первый сорт!
Он не слышал, как рядом ругался Мецала, предлагая через переводчика прекратить жечь бумагу.
— Русский, — кричал Владимир, — перестань жечь бумагу: пожар наделаешь! — И осветил фонарем лицо военнопленного. Лучи ослепили глаза Михаила. Он закрыл руками лицо.
— Это тот самый военнопленный, чей разговор я подслушал ночью, — подумал Владимир, и ему мгновенно вспомнились слова: «Вот это настоящие русские. Но что сделал я, русский, чтобы помочь ему», — шептал Пуранковский. И слезы появились на глазах.
— А еще думал вернуться в Россию!»
Пуранковскому хотелось, чтобы военнопленный непременно жил, но каким образом вылечить его, он не знал и обратился к начальнику с просьбой, что военнопленный должен жить.
— Переводчик, позовите сержанта Эдриксона, — приказал Мецала. Владимир побежал выполнять приказание.
— Этот военнопленный должен жить, — сказал Мецала Эндриксону, показывая пальцем на Михаила. — Должен жить!
Сержант надел очки и посмотрел в сторону, куда показывал начальник и развел руками.