Дождь лил стеной. На улице показались вспомогательные войска, черные африканцы, и желтые азиаты в тюрбанах и фесках, и кули, пошатывающиеся под тяжестью пулеметов и горных орудий на их головах, голые ноги отбивали ритм, шлепая по грязной мостовой. Словно по мановению волшебной палочки, кабаки опустели, британские братья высыпали поприветствовать своих темнокожих верноподданных и быстренько вернулись обратно.
– Ну и как тебе понравилась процессия, папаша? – спросил я одного старика на скамейке в Грин-парке.
– Как понравилась? Отличный шанс выспаться, сказал я себе: полицейских-то нет. И забрался в укромный уголок вместе с пятью десятками таких же, как я. Да как-то не спалось на пустой желудок и все думалось о том, что проработал я всю свою жизнь, а теперь и места нет, где голову приклонить, а тут вся эта музыка и крики и пушечная пальба, так что я чуть не сделался анархистом и захотел вышибить мозги лорду-камергеру.
Почему именно лорду-камергеру, я не смог понять, а он так и не сумел мне объяснить. Сказал только, что так он чувствует, и точка, и больше мы эту тему не обсуждали.
Когда опустилась ночь, город озарился светом. То и дело вспыхивали огни, зеленые, янтарные, рубиновые, и повсюду сверкал вензель «E. R.» из больших, словно высеченных из хрусталя букв на пламенеющем фоне. На улицы высыпали сотни тысяч горожан, и, хотя полицейские изо всех сил старались не допустить беспорядков, пьяных и буйных было предостаточно. Получив возможность отдохнуть, усталый трудовой люд, казалось, совсем потерял голову от возбуждения, народ выплеснулся на улицы и пустился в пляс; мужчины и женщины, дети и старики, держась за руки и выстроившись длинными цепочками, пели: «Может, я сошел с ума, но я тебя люблю», «Долли Грей», «Цветок жимолости и пчела» – с таким припевом:
Я сел на скамейку на набережной Темзы и стал смотреть на отражавшиеся в воде огни иллюминации. Было около полуночи, передо мной то и дело проходили важные господа, возвращаясь домой и явно избегая шумных улиц. На скамье рядом со мной сидели два оборванных существа, мужчина и женщина, клевавшие носом во сне. Женщина сидела, скрестив руки на груди, словно поддерживая туловище, раскачивавшееся в разные стороны, – то она наклонялась вперед, так что начинало казаться, что она вот-вот потеряет равновесие и упадет на мостовую, то клонилась влево, пока ее голова не оказывалась на плече мужчины, а потом женщина опять откидывалась вправо, тут ее будила боль из-за неестественной позы, и она снова садилась прямо. Но вскоре вновь начинала подаваться вперед, и все повторялось сначала, пока она не просыпалась из-за напряжения и неудобства.
Мальчишки и юнцы то и дело останавливались у скамейки, заходили сзади и внезапно издавали какой-нибудь дьявольский звук. Мужчина и женщина резко просыпались, и, видя выражение ужаса на их лицах, зеваки покатывались со смеху и шли дальше.
Это всеобщее бессердечие, с которым сталкиваешься на каждом шагу, больше всего меня и поразило. Всем очевидно, что бездомные – это несчастные безответные существа, над которыми можно измываться как угодно. Должно быть, тысяч пятьдесят прошли мимо скамейки, на которой я сидел, и ни один в такой торжественный день, когда короновали короля, не ощутил сердечной потребности подойти к женщине и сказать: «Вот вам шесть пенсов, найдите себе ночлег». Напротив, женщины, особенно молодые, отпускали остроумные шутки по поводу телодвижений бездомной, неизменно вызывая смех у своих спутников.
Британцы назвали бы это жестокостью, а я бы сказал, что это настоящее изуверство. Признаюсь, меня уже начала выводить из себя эта текущая мимо веселая толпа, и я даже с некоторым удовлетворением привожу выдержку из лондонской статистики, свидетельствующую, что каждый четвертый житель столицы обречен окончить свои дни в благотворительном заведении, таком как работный дом, больница или богадельня.
Я разговорился с мужчиной. Ему было пятьдесят четыре, и раньше он работал портовым грузчиком. Теперь же ему удавалось получить работу лишь изредка, в горячую пору, когда требовалось много людей, в другое время брали тех, кто моложе и сильнее. Он уже неделю спит на скамейках на набережной, но на следующей неделе надеется поправить свои дела, поскольку есть шанс получить работу на несколько дней, и тогда он сможет заплатить за койку где-нибудь в ночлежке. Всю свою жизнь он прожил в Лондоне, за исключением пяти лет, когда в 1878 году отправился служить в Индию.