В довершение всех несчастий, когда урожай все-таки начали убирать, на сборщиков обрушилась ужасающая буря с ветром, дождем и градом. Хмель сорвало с опор и прибило к земле. А сборщики, искавшие укрытия от града в палатках и шалашах в низине, едва не утонули. После ненастья они имели самый жалкий вид, их положение было еще безнадежнее, чем раньше, ведь как бы ни был плох урожай, его уничтожение лишало их возможности заработать несколько пенсов, и единственное, что оставалось тысячам этих бедолаг, так это тащиться обратно в Лондон ни с чем.
– Мы не метельщики улиц, – говорили они, отворачиваясь от земли, по щиколотку засыпанной хмелем.
Те, кто остался собирать хмель с полуголых стеблей, гневно роптали на то, что им платили всего шиллинг за семь бушелей – как и в урожайные годы, когда хмель отличный, но в плохие годы владельцы не могут позволить себе поднять плату.
Я побывал в Тестоне и Восточном и Западном Фарлее вскоре после обрушившегося на эти края ненастья, я слышал стенания сборщиков и видел гниющий на земле хмель. В теплицах Бархэм-Корта градом разбило тридцать тысяч стекол, а персики, сливы, груши, яблоки и листовая свекла превратились в месиво.
Конечно, для владельцев в этом не было ничего хорошего, но даже самые пострадавшие ни разу не остались из-за этого без обеда. Однако именно о них в газетах писали с набольшим сочувствием: «Мистер Герберт Л. недополучил 8000 тысяч фунтов прибыли»; «Мистер Ф., известный пивовар, арендующий всю землю в этом приходе, потерял 10 000 фунтов», «Мистер Л., пивовар из Уотерингбери, брат мистера Герберта Л., также понес большие потери». А вот убытки сборщиков никто не подсчитывал. И тем не менее я возьму на себя смелость заявить, что четырехкратный прием пищи, которого лишился хронически недоедающий Уильям Баглс, и вечно недоедающая миссис Баглс, и вечно недоедающие дети четы Баглсов, – бо́льшая трагедия, чем 10 000 фунтов, потерянных мистером Ф. И кроме того, трагедию недоедающего Уильяма Баглса следует умножить на тысячу, а неудачу мистера Ф. разве что на пять.
Чтобы посмотреть, как живется и работается таким, как Уильям Баглс, я облачился в одежду моряка и решил попытать счастья на сборе хмеля. Компанию мне составил молодой сапожник по имени Берт из лондонского Ист-Энда, который поддался тяге к приключениям и отправился со мной. По моему совету он надел худшие свои обноски и все время, пока мы шли по Лондонской дороге от Мейдстона, волновался, что из-за его лохмотьев мы не получим работы.
Его беспокойство можно было понять. Когда мы зашли в трактир, хозяин опасливо поглядывал на нас и сделался чуть любезнее, только когда он увидел, что у нас есть деньги. Местные жители, встречавшиеся нам по дороге, подозрительно косились на нас, а лондонские гуляки, проносившиеся мимо в экипажах, отпускали в наш адрес шуточки и оскорбления. Но когда мы миновали Мейдстон, мой приятель обнаружил, что мы одеты совсем не хуже обычных сборщиков хмеля, а то и лучше. Некоторые встречавшиеся нам люди были одеты просто в удивительные лохмотья.
– Что, наступил отлив? – крикнула цыганистого вида женщина своим товаркам, когда мы проходили мимо длинного ряда корзин, в которые сборщики бросали хмель.
– Дошло? – шепотом спросил Берт. – Это она на твой счет проехалась.
Я кивнул. И должен признать, что попала она в точку. Когда наступает отлив, лодки оставляют на берегу и моряки не выходят в море. Моя матросская куртка и мое присутствие в сельской местности говорили о том, что я моряк без корабля, вынужденный остаться на берегу, – иными словами, крепко севший на мель.
– Можешь дать нам работу, начальник? – спросил Берт у смотрителя, пожилого человека с добродушным лицом, который явно был очень занят.
Его «нет» прозвучало весьма решительно, но Берт не отступался и продолжал ходить за ним по пятам, я же следовал за приятелем, и так мы обошли чуть ли не все поле. То ли смотритель принял нашу настойчивость за необыкновенное трудолюбие, то ли на него подействовал наш оборванный вид и жалостливая история о наших злоключениях, но в итоге он смягчился и нашел для нас одну свободную корзину: ее, как я выяснил, оставили двое других мужчин, поскольку поняли, что не могут здесь даже прокормиться.
– И предупреждаю, никаких глупостей, – предостерег нас смотритель, оставляя нас работать среди женщин.
Был субботний полдень, и мы знали, что рабочий день скоро закончится, так что мы честно принялись за дело, желая выяснить, удастся ли нам заработать хотя бы на еду. Работа была легкой, на самом деле скорее женской, чем мужской. Мы сели на края корзины между опор с хмелем, а работник скидывал нам длинные ароматные стебли. Через час мы освоили эту науку. Как только пальцы привыкли на ощупь отличать шишечки от листьев и обрывать за раз по полдюжины цветков, учиться больше было нечему.