Я помню, как одна девушка в кофейне говорила, что «никогда не пьет крепких напитков в пабах». Это была молоденькая и миловидная официантка, таким образом она в разговоре с товаркой, очевидно, решила подчеркнуть свою исключительную воспитанность и благоразумие. Миссис Гранди выступает против крепких спиртных напитков, однако не видит ничего предосудительного в том, чтобы юные невинные девушки пили пиво и посещали питейные заведения.
Дело не в том, что пиво непригодно для людей, а в том, что очень часто мужчины и женщины непригодны для пива. Но из-за собственной ненужности и неустроенности их и тянет к выпивке. Голодные, страдающие от последствий недоедания, тесноты и грязи, они жаждут алкоголя, так же как жаждут воды больные желудки изнервничавшихся манчестерских фабричных рабочих после поедания маринованных огурцов и прочей столь же вредной пищи. Нездоровые условия труда и жизни порождают нездоровые желания. Человек не может работать больше, чем лошадь, а есть и жить, как свинья, и при этом иметь чистые и благородные идеалы и устремления.
Когда исчезает домашняя жизнь, появляются питейные заведения. Кабаки манят не только тех, кто живет в тесноте, измучен тяжким трудом, страдает от несварения желудка и ужасных условий и сделался бесчувственным от уродливого и монотонного существования, – в шумные пабы, залитые ярким светом, тянет и тех, кто жаждет общения, но лишен семьи, они приходят туда в тщетной попытке отвести душу. А когда вся семья ютится в одной каморке, домашняя жизнь немыслима.
Краткое описание подобного существования поможет пролить свет на важную причину пьянства. Утром все члены семьи встают, одеваются и приводят себя в порядок: отец, мать, сыновья, дочери – все в одной-единственной комнате плечом к плечу (поскольку комната маленькая), жена и мать готовит завтрак. В той же комнате, пропахшей за ночь испарениями множества человеческих тел, они едят. Отец уходит на работу, старшие дети в школу или на улицу, а мать с ползающей и учащейся ходить малышней остается заниматься домашними делами. Здесь же она стирает, наполняя комнату запахами мыльной пены и грязного белья, и тут же развешивает одежду сушиться.
Вечером в этой, вобравшей все дневные ароматы комнатенке, семья начинает готовиться к целомудренному отходу ко сну. Это значит, что все, кто поместится, улягутся вповалку на кровать, если таковая имеется, а остальные устроятся на полу. И они месяц за месяцем, год за годом ведут такое существование, избавить от которого может разве что выселение, когда они окажутся на улице. Если умирает ребенок, а кто-то обязательно умирает, поскольку 55 процентов детей в Ист-Энде не доживают до пяти лет, тело лежит в той же комнате. А когда семья очень бедна, труп остается там до тех пор, пока не найдутся деньги на похороны. Днем он лежит на кровати, а ночью, когда кровать занимают живые, на столе, за которым семья утром завтракает. Иногда тело кладут на полку, где хранятся продукты. Совсем недавно одна жительница Ист-Энда вынуждена была продержать своего мертвого ребенка в комнате три недели, поскольку не имела средств похоронить его.
Комната, которую я описал, это не дом, а сущий кошмар, и мужчин и женщин, которые сбегают оттуда в питейные заведения, следует не корить, а жалеть. 300 000 лондонцев, ютящихся всей семьей в одной комнате, и еще 900 000 нарушителей закона о народном здравоохранении за 1891 год, регулирующего жилищные условия, являют собой огромный резерв армии пропойц.
Недостижимость счастья, отсутствие твердой почвы под ногами, страх перед будущим – вот что гонит людей в кабаки. Ведь хочется смягчить свое горе, а в питейном заведении боль притупляется, и человек обретает забвение. Это нездоровый подход, конечно, но нездорова сама их жизнь, и алкоголь приносит облегчение, которое ничто другое дать не может. Они даже возвышаются в собственных глазах, кажутся себе добрее и лучше, хотя на самом деле это пристрастие тянет их на дно, низводя до состояния скотов. Эти горемыки так и заливают пивом свои несчастья до самой смерти.
Нет смысла учить их трезвости и воздержанию. Пьянство, может быть, и является источником множества зол, но и само оно порождение не меньших зол. Защитники трезвости могут надрывать себе глотки, крича об ужасах пьянства, но, пока не будет искоренен источник ужасов, толкающих к пьянству, оно никуда не денется.
И пока благотворители не поймут этого, все их усилия не принесут плодов и останутся шутовством на потеху богам. Я посетил выставку японского искусства, устроенную для бедных жителей Уайтчапела, дабы пробудить в них стремление к Красоте, Истине и Добру. Допустим на минуту, что благодаря этой выставке бедняки научатся стремиться к Красоте, Истине и Добру (хотя это и не так), но при том ужасном существовании, которое они влачат, и при социальных законах, обрекающих каждого третьего на смерть в общественном благотворительном заведении, эти знания и стремления станут для них еще одним проклятием. Лучше им вовсе ничего не знать и ни к чему не стремиться, а иначе слишком многое нужно будет забыть. Если бы Судьба обрекла меня на каторжную жизнь в Ист-Энде и при этом пообещала исполнить одно-единственное желание, я бы пожелал навсегда забыть о Красоте, Истине и Добре, забыть обо всем, что я прочел в книгах, забыть людей, которых знал, и то, что мне доводилось слышать и видеть в странах, где я побывал. И если бы Судьба отказала мне в этом, я знаю наверняка, что ходил бы в кабак при всякой возможности и топил бы в пиве свои воспоминания.