— Мгутеллоу ту тхе! Мгутеллоу ту тхе! — вразнобой ответила толпа.
— Скардихонья мхаанитту? Скардихонья мхаанитту?
— Мгутеллоу ту тхе…
Смысл этих воплей был ясен всем: умершие предки и еще не рожденные потомки устами ныне живущих одобряют решение, принятое в соответствии с Главным Законом. А звучит он так: «Стать лоурином достоин лишь тот, кто может сказать ближнему: „Я готов умереть сегодня, чтобы ты смог дожить до завтра“».
Пока народ расходился, старейшины и вождь грелись у Костра Совета, а Семен так и сидел на своем месте, впав в какое-то оцепенение. Наконец он очнулся и, поймав вопросительный взгляд Бизона, вздохнул:
— Пошли, что ли… Волшебного напитка выпьем, а то простудимся…
— Что сделаем? — заинтересовался Кижуч. — Про-сту-дым-ся?
— Заболеем от холода, — вяло пояснил Семен.
— Ты что?! — засмеялся Медведь. — Разве от него болеют?!
Конечно же, это был спектакль, финал которого неизвестен лишь подсудимому и зрителям. Само же решение принималось накануне. Процесс был нелегким.
— Слова ты составил правильно, — сказал Кижуч Семену. — Всем понравилось, все давно запомнили. Только ничего нового в этом нет: сколько живу, а не помню, чтобы плохой человек смог пройти лоуринское посвящение.
— У кого червоточина внутри, — поддержал Медведь, — тот просто до посвящения не доживает. Или не выходит из Пещеры. Рассказать, как это делается?
— Рассказывал уже, — буркнул Семен. — Не люди, а звери.
— Чем и гордимся, — кивнул Кижуч. — Если бы такие, как этот пацан, оставались в живых, представляешь, что стало бы с племенем? Вспомни зиму катастрофы, когда мы все тут от голода загибались! Разве хоть один лоурин попытался отнять еду у слабого, женщины или ребенка? А двое воинов вообще сами…
— Не надо! — остановил Семен. — Я ничего не забыл. Но почему обязательно казнь? Почему не изгнание, не лишение права носить оружие?
— Ага, — оскалил зубы Медведь, — чтобы такой придурок прибился к имазрам или аддокам? Или просто однажды всадил тебе дротик в спину?
— Но почему?!
— А потому, — поучительным тоном начал Кижуч, — что такие чудики ничего не прощают и не забывают. Ведь под руку к Медведю идут лишь те, кто желает чего-то добиться в Среднем мире. Кто-то, чтоб стать ближе к Служению, а кто-то, чтоб доказать себе и другим, что он лучший. Раздавить червяка в себе парень не может, отказаться от подготовки — тоже. Допустим, мы его выгоним — он поймет, что дурак? Вряд ли! Скорее, и дальше будет считать себя хорошим, а нас — злодеями, которые обидели его ни за что.
— Ты заметил, Семхон, — развил тему Медведь, — что если рядом со свежим мясом положить тухлое, то оно свежим не станет, а вот свежее испортится гораздо быстрее. Сегодня мы оставим в живых сомнительного парня — одного, второго, третьего. А завтра, если уцелеем, будем заводить эту — ну, ты рассказывал, как ее? — тыр-му? И мили-цую?
— Но публичная казнь понизит в глазах людей ценность человеческой жизни! — привел главный аргумент Семен. — А она и так здесь не высока!
— Зато поднимет ценность лоуринов, — парировал Кижуч. — Это важнее, поскольку на нас держится Служение Людей. Пусть все знают, как и откуда берутся лоурины!
— Вот ведь на мою голову… — окончательно расстроился Семен. — Я же хотел лишь узаконить, сделать явной для всех связь между властью и ответственностью!
— Вот она и узаконится, — подал голос вождь. — И станет очень явной. А то сейчас каждый хочет стать лоурином. Нам же с тобой, Семхон, не двадцать лет — надо думать, кто после нас будет исполнять Служение!
— Надо… — вздохнул Семен. — Но поймите вы: не могу я детей убивать!
— А взрослых? — очень серьезно спросил Кижуч. — Если хочешь, можешь не приходить к Костру.
— Нет, — сказал Жрец. — Я буду с вами.
Глава 2. Дым
Лишь с наступлением зимы Семен счел себя готовым всерьез заняться наведением порядка в местном образовании и самообразовании.
«Во что вылилась моя задумка? Умом такое не понять… А надо. Похоже, начальное образование действительно становится всеобщим — в каждом стойбище существует хотя бы один „волшебный“ вигвам, в котором учит детишек колдовать свой „Семен Николаевич“. Чему, на самом деле, он там учит и как — это особый вопрос. При таком раскладе заведение, которое функционирует в форте, можно сравнить с институтом. Хотя, наверное, местные выпускники и в пятом классе нормальной школы учиться не смогут. Ну, да это и не важно. А важно, что у разношерстной — в прямом смысле — публики появляется некая общая база знаний, общий язык. В родном мире люди почему-то упорно и азартно создают барьеры к взаимопониманию. Любое мало-мальски устойчивое сообщество начинает творить свой сленг — чтоб, значит, другие его не понимали. Здесь же пока идет обратный процесс — русский и лоуринский языки вытесняют остальные. Мой родной язык стремительно меняется и засоряется, но это не смертельно, пока есть хоть один полноценный его носитель — эталон, так сказать. А что будет, когда я помру? Общая „мова“, наверное, некоторое время продержится, а потом распадется на племенные диалекты, и все вернется в изначальное состояние. А физика, химия и геометрия превратятся в бессмысленный набор сказок, передающихся из поколения в поколение. С этим можно как-то бороться? Конечно! И способ известен — фиксировать информацию на долговременных носителях — каменных стелах, глиняных табличках, папирусе, пергаменте, бумаге…