«Что, здорово он тебя донимает?» — с сочувствием спршивает Маринка, опуская руку мне на локоть.
«А? Да нет. Нет. Пустое», — отмахиваюсь я, не имея ни малейшего желания возвращаться из сказочной эпохи конкисты в мрачное сегодня. — … Так вот, а на циклопических стенах Теночтитлана, возведённых, кажется, руками бессмертных богов, испанцев ожидают огромные толпы меднокожих гордых людей в цветастых одеждах и головных уборах из перьев, увешанные золотыми серьгами, ожерельями и браслетами. Копья и стрелы ацтеков готовы поразить воинственных пришельцев, прибывших из-за моря, а за спинами воинов Монтесумы возвышаются гигантские ступенчатые пирамиды, и величественный Попокатепетль возносит седую вершину в безоблачное небо, и дымится под обсидиановыми ножами густая кровь несчастных, принесённых в жертву безжалостному Уитцилопочтли, богу войны…
«Красиво… — задумчиво произносит Маринка, не сводя с меня восхищённого взгляда. — Как волшебная сказка… А дальше что?»
«Дальше? — я пожимаю плечами. — А дальше всё очень просто: дон Эрнандо был талантливым военачальником, испанская пехота в то время считалась лучшей в Европе, у конкистадоров было огнестрельное оружие, железные доспехи и лошади… а кроме того, высадившись на берегу Юкатана, дон Эрнандо приказал сжечь корабли… чтобы некуда было отступать…»
«А что было у ацтеков?»
«А у ацтеков, на их беду, было очень много золота… — я на несколько секунд задумываюсь. — Вот бы им лошадок дать, хотя бы сотню-другую!..»
«Ты болеешь за ацтеков?» — азартно спрашивает Маринка.
«Вовсе нет. Просто мне интересно. То, что произошло — уже произошло. А вот то, что могло бы произойти — это такой простор для воображения!.. А вообще-то, я болею за конкистадоров. Даже не знаю почему. Образ закованных в сталь лихих вояк, алчных и набожных одновременно, горстка которых завоевала огромную страну, этот образ… завораживает, что ли… Хотя как подумаешь о том, какие они были тупые, жестокие, грязные и вшивые… Ладно, хорош, — перебиваю я сам себя. Чаем напоишь?»
«Ой, ну конечно! — вскакивает с кресла Маринка. — Сейчас.»
«Смотри только маму не разбуди!»
Она улетает за чаем, а я поудобнее устраиваюсь на диване и размышляю. За окном — ночь. На мне — повседневная форма одежды, штык-нож и повязка дневального по батарее. Я — в самоволке, и каждую секунду может ворваться мой напарник Пирог с безрадостной вестью, что моё присутствие срочно требуется в казарме. Тем-то и сладки эти минуты свободы.
Впархивает Маринка с чаем.
«Представь, а что было бы, если бы оказаться на поле Ватерлоо с хорошим ручным пулемётом? — бормочу я и автоматически отхлёбываю из чашки. — О чёрт, горячий!.. А было бы вот что — мы с Наполеоном замочили бы англичан и пруссаков, а потом…»
«С пулемётом?..» — не успевает за галопом моих мыслей Маринка.
«Впрочем, это всё-равно ничего бы не изменило… Наполеон ведь не хотел быть королём Жакерии…» — сокрушённо резюмирую я и разочарованно закуриваю.
«А знаешь, — вдруг произносит Маринка задумчиво, — ты мне сегодня снился…»
«Полагаю, в каракулевой папахе и на белом коне?» — совершенно серьёзным тоном интересуюсь я.
«Фу, глупый! Вовсе нет. Ты был в новеньком, с иголочки, офицерском мундире и такой красивый-красивый! Ты подошёл ко мне, взял меня за руку и сказал…»
«Что я тебя люблю?..» — предположил я.
«Совершенно верно, — серьёзно кивнула она. — Именно это ты мне и сказал.»
«Не ново, — пожал плечами я. — Всё когда-нибудь устаревает и теряет первозданную свежесть новизны…»
«А ты повтори снова, — попросила Маринка. — Я не обижусь, честное слово.»
Я притянул её к себе, обнял за плечи и повторил. Она удовлетворённо вздохнула и покрепче прижалась ко мне.
«Вот закончишь училище, заберёшь меня с собой, и мы уедем далеко-далеко…»
«Ага, это уж точно… Распределят в такую дыру, что и на карте с фонарём не найдёшь… В ЗабВО, а то и в Афган…»
Она закрывает мне ладошкой рот.
«Молчи… молчи… Разве для нас это имеет значение?..»
И так мы сидим, обнявшись, и нам хорошо — лучше не бывает, а за окном ночь, и на трюмо упрямо тикает старенький будильник, и Пирог всё не идёт и не идёт…
Не очень хочется вспоминать о своей жизни после того разговора с Джафаром. Потому что жизнь пошла такая, что и врагу не пожелал бы. Ведь я стал «конченым», «злостным нарушителем», «нерадивым курсантом», а с таким всегда и везде был особый разговор.