Настойчивость Щербатого возымела действие, и «158-го в 20 день марта по сему докладу государя царя и великого князя Алексея Михайловича всеа Русии докладывал боярин Алексей Никитичь Трубецкой. И государь указал, а бояре приговорили…» выслать из Томска одиннадцать человек главных заводчиков, указанных Осипом Щербатым: детей боярских Федора Пущина, Василия Ергольского, Зиновия Литосова, пятидесятника Ивана Володимерца, казаков Тихона Хромого, Остафия Ляпу, Богдана Паламошного, Василия Мухосрана, Павла Капканщика, Филиппа Петлина и Филиппа Лученина. Кроме того, было приказано ужесточить наказание Григорию Подрезу и перевести его из Якутска в Ангарский острожек с разжалованием из детей боярских в рядовые казаки. Илью Бунакова приказывалось «сочтя», как можно скорее, отправить в Москву для очных ставок, все его животы конфисковать «за ево вины, за воровство».
А вскоре было исполнено еще одно пожелание Щербатого. Царским указом, отправленным мая 25 дня, Волынский и Коковинский от сыска в Томске отстранялись, а вместо них указывалось прислать из Тобольска письменного голову.
После усмирения бунтов в Пскове, Устюге Великом и Козлове бояре и Борис Иванович Морозов советовали государю поступать, как записано в Соборном уложении: «А кто учнет к царскому величеству или на его государевых бояр и окольничьих, и думных, и ближних людей, и в городах и полках на воевод, и на приказных людей приходити скопом и заговором, и учнут кого грабити и побивати, и тех людей, кто так учинит, за то по тому же казнити смертию безо всякой пощады».
Однако с Томском так поступить было непросто.
Глава 8
Федор Пущин удил рыбу на омуте вверх по Ушайке в верстах пяти от города. Хотя и было неводов и сетей в доме довольно, благо прядево неводное никогда не переводилось, но он любил посидеть с удочкой на берегу для души. Вот и сейчас хариус клевал добрый: каждый не менее в поларшина. А какая из него уха — с палец жиру золотисто-медового цвета сверху набирается! Уже половина кожаной сумы наполнена этими хариусами, переложенными крапивой. Вода в Ушайке, бывшая еще две седмицы назад, как брага, посветлела, берег омута оторочен белой каймой из опавшего цвета черемухи. По соседству на поляне со спутанными ногами пасся Сивка, из хвоста которого были срезаны волосы и свита леска.
Сивка заржал, Федор насторожился, отложил удилище и взял в руки лежавшую рядом пищаль. На поляну вышел Тренка, холоп Гришки Подреза.
Федор опустил пищаль и спросил:
— Чего тут лазишь?
— Траву ем!.. — грустно ответил Тренка.
— Какую траву?
— Вот, — открыл Тренка холщовую сумку, висевшую на плече. В ней были листья щавеля, горькая редька и коричневые головки хвоща.
— Что, совсем оголодал?
— Так заработай!..
— Где работай?.. Тренка — слабый человек… Мне хозяин нужен… Ты, Федька, сильный человек. Возьми к себе! Дрова рубить буду, огород убирать буду, вода носить буду…
— Ладно, приходи седня вечером!
— Помогай тебе твой Бог, Федька!.. Приду, работать буду!..
Федор хотел было вновь приняться за рыбалку, но тут на к ним подъехал верхом на своем гнедке Василий Мухосран и возбужденно сказал:
— Недобрые вести пришли, Федор Иваныч!
— Что за вести?
— Челобитчиков наших, Аггея Чижова с товарыщи, в Тобольске и Соли Камской в тюрьму бросили и пытают!.. Весть принес брат мой Данило. Он был в Тобольске с теми, которые были посланы за хлебными запасами для Томского города…
Трапезная Благовещенской церкви была забита казаками, когда вошли Федор Пущин и Василий Мухосран.
— Федор, что же деется! Государь выдал Аггею Чижову с товарыщи подорожную, а по наущению князя Щербатого их покидали в тюрьму!.. — обратился Иван Володимировец к Пущину. — Без государева указу покидали! Морят насмерть голодом и тюремной теснотою!.. Что делать будем?..
— Говорил ведь я, надо было Оську в речке утопить!.. — сказал Васька Мухосран.
— Ладно, Васька, — с досадой махнул рукой Пущин, — что щас об этом толковать! А товарищей в беде кидать не след!.. Не ведаю другого дела, как послать государю челобитную от всего мира, от служилых, жилецких и оброчных людей, от пашенных крестьян, от Чацких мурз и ешутинских татар»…
— Верно, кроме государя, надеяться не на кого! — поддержал Пущина Василий Ергольский. — Обо всех плутнях Щербатого и Сабанского прописать, что это их вина в градской смуте, их измена государю! Что они затеяли новое воровство и измену, покрываючи себя и надеясь на друзей своих!..