— Где Варька? — спросил Федор жену.
— В сенях спит, верно. Будто не в себе пришла, не захворала ли? — ответила жена.
— Собирайтесь, — шепнул ей Федор и объяснил, зачем пришел Шлеп-нога.
Жена охнула и прикрыла рот рукой. Сержант Островский, задремавший было, вскинул голову и схватился за палаш:
— Кто такой? Пошто шепчетесь? Воровство против меня умышляете! Клади указ! — крикнул он Исецкому, спрятавшему бумагу от глаз Аники под стол.
— Положи, положи палаш-то, — стал успокаивать его Лоскутов. — Это сродственник мой, Переплетчиков, в канцелярии земского судьи Верещагина служит. Никакого воровства тебе чинить не хотим…
— О чем шепчетесь, говори! — уже не так сердито приказал сержант.
Федор Лоскутов замялся и, кивнув на Степку, ответил:
— Сына его с дочерью моей повенчать хотим…
Сержант уставился на Степку, соображая, и вдруг захохотал:
— Ха-ха-ха!.. А я думал, против меня замышляете… Ха-ха! Вот этого? — показал он пальцем на Степку и задвинул палаш в ножны. — Ну-ка, подойди ко мне, жених, ха-ха… Степка подошел. — Когда венчать хотите? — обратился Островский к Федору.
— Да вот, сейчас вроде!
— О! Буду посаженым отцом. Люблю тайные венчания. А ты читай, читай, — пьяно кивнул он Исецкому.
Исецкий стал лихорадочно читать. Марья пошла за дочерью. Варька приняла новость равнодушно и без слов пошла за матерью одеваться, будто не под венец, а поливать капусту.
— О чем указ-то? — спросил Аника.
— О престолонаследстве, — ответил Островский, хлопая Анику по плечу, — скоро присягать будете.
— А-а, — протянул Аника, поглядывая на Исецкого.
Пока собирались, Василий прочитал указ и вытер пот со лба.
Отдал указ Островскому, тот положил его в сумку и, застегнув портупею, сказал:
— Пошли все! Батюшка, чай, заждался!
Когда они вступили в сумрак церкви, где горело несколько тонких свечей, отец Афанасий опасливо покосился на сержанта, но Островский успокоил его:
— Крути, крути, поп… Только скорее, нам еще попировать нынче надобно! — и подтолкнул Степку к Варьке. — Смелее, бабы бояться — детей не иметь!
И отец Афанасий начал венчание.
Глава 5
Собираясь с вечера на пашню, конный казак Федор Терехов строго-настрого наказал жене Алине держать старый огонь в камельке, а уж коли не уследит, то нового огня не разводить, дабы не навести неудачу на день, когда он собрался сеять. С вечера он нащепал ей большой пук лучины, чтобы меняла ночью. Но проснувшись раным-рано, увидел, что жена не уследила, — намахалась вальком на реке, стирая холсты, намаялась в огороде — и собирался Федор в поле в полутьме.
Жена тоже встала, собрала еду и принялась будить сына-шестилетка.
— Коленька, вставай, папаня ждет… Хлебушко сеять надо…
Малец приподнялся, посидел немного и упал на другой бок, подложив ладошки под щеку.
— Осподи, да че ты колотишься, как козел об ясли! — вспыхнула мать, но тут же снова ласково заговорила: — Подымайся, сынок, кто рано встает, тому бог дает! Глянь-ко, че у те под подушкой!..
— Глянь, — вытащила из-под подушки Алина печенную из теста птицу, — сорока прилетела… А че это она нам на хвосте принесла? Глянь-ко, кулажки кусок… У-у, да какой сладкой да большой… Слышь, че она бает, отдам-де эту кулажку тому, кто в доме главный помощник…
— Мне, мне! — проснулся совсем Николка. — Я с папаней сеять буду…
Федор погрузил на телегу новую деревянную борону, радуясь, что успел сделать ее, ибо у старой многие зубья вчера повыпали, когда он боронил весь день свою десятину с четью. А перед тем три дня пахал двурогой сохой до онемения в руках — земля за зиму слежалась, и надо было тратить силушку, чтобы сошники бороздили землю на два вершка вглубь. Третий год уж на этом поле сеет, пора бы и бросать его, новину приглядывать, да за службой недосуг. А с сего поля, дай бог, сам-пять урожаю быть. Хотя и семена еще с осени заготовил: только сжали хлеб, околотил снопы о колодину. лучшие, самые крупные, зерна повыпали, остальные ж на пропитание зимой обмолотил. Да и благовещенскую просфору, что в сусек клал, целой нашел. Бог даст, будет хлеб. Да и озимь принялась ладно… Федор запряг коня, посадил сына рядом с мешками с зерном и выехал со двора. Несмотря на рань, по улице уже тянулось к Борисоглебским воротам несколько телег. Ворота были отперты, и, выехав на Тобольскую дорогу, Федор пустил мерина рысцой.