На Пасху Василий закончил раскрышку доличного письма иконы, написал младенца Христа, и тут из-за младенца вышла у них с отцом Сергием ссора.
Незадолго, недели с три тому, Иван Падуша привозил в скит крестить своего сына. Когда окунали его в купель, младенец в отличие от других не заорал, а засмеялся, забил ручками-ножками и так врезался Василию в память, что он его и написал на иконе, как живой вышел! Но отец Сергий, увидев написанного младенца, нахмурился и сердито сказал:
— Неправильно младенца изобразил, не по старому образцу…
— Батюшка, прости недомыслие, пошто надобно младенца изображати ликом старческим? Не так надобно, по моему разумению…
— Коли свой ум короток, чужого разума слушай! — яростно оборвал его Сергий. — То кобель Никон умыслил, будто живым писати… Коли не будет в лике Христовом строгости и умерщвления плоти, то и святости не будет! Кому молиться, парсуне мирской? Коли младенца не перепишешь, прокляну доску твою!
Василий, опустив голову, молча выслушал выговор святого отца. Но стереть написанного младенца рука не подымалась. В ум его не укладывалось, почто невинный живой лик был непотребен взгляду людскому. Сам же старец говорил, что писать по своему духовному промыслу, а коли душа другого письма не приемлет, как быть?
Промучившись всю ночь, рано утром ушел Василий с иконой к себе домой. И бьется над ней с тех пор каждый день.
Никто не считал, сколько часов провел он перед неоконченным образом, безотрывно глядя в просанкиренное лицо, силясь ухватить лик и раскрыть его. Но густела, пересыхала приготовленная рефть, и опять Василий оставался ни с чем, ибо просанкиренное лицо есть лишь ничто сего лица, лишь невнятное пятно на трехслойном высохшем левкасе.
Много раз обращался он мысленно к Абалацкой чудотворной иконе. Видел ее так, будто перед ней стоял. Божья Матерь изображена с распростертыми воздетыми к небесам дланями и с Предвечным, еще не родившимся, а только воплотившимся и находящимся в утробе Богоматери. Искусен был мастер, протодьякон Матвей Мартынов, что по заказу расслабленного крестьянина Евфимия Коки написал сию икону. После написания ее Евфимий исцелился. Далее сотни чудес сотворила икона с 1636 года, и за то одели ее в пятнадцатифунтовые золотые ризы, убрали убрус жемчугом да бриллиантами… Нет славнее иконы в земле Сибирской.
Проще простого написать бы копию с нее, да и не маяться. Но непонятная сила велит Василию писать по-своему. И тайная дерзость, овладевшая им, снова и снова нудит его к поискам того единственного истинного образа, который только и может оставить надежду на чудо…
Однажды он дошел до оживки лика, показалось даже, что конец скоро его мучениям. Но едва положил белилами несколько отметин, когда лик стал внятен, тут же увидел, что лик сей младенцу чужд. И с горечью и досадой Василий закрыл его опять санкирем.
Но надежда жила в нем, и он снова и снова каждое утро, отделив желток куриного яйца, творил краску: мешал зеленую киноварь, добавлял охры, белил, чуть квасу и растирал все это пальцем в большой деревянной ложке…
Вот и сегодня, встав с лавки в своем закуте в черной половине избы отца своего, Ивана Казачихина, он промыл и без того чистые кисти из беличьей шерсти, вставленной в гусиные перья, и хотел развести краски, но плетенная из сосновых кореньев чашка, где обычно лежали яйца, была пуста. Вечор отец обозвал его бездельником, запретил переводить впустую яйца. Хотя Василий и помог братьям сеять хлеб.
От нечего делать Василий нехотя принялся левкасить сосновые доски с уже процарапанными шилом в клетку ковчежками для икон на продажу.
Дверь тихо скрипнула, отворилась, через высокий порог перебрался Николка Терехов и тут же спросил:
— Краски мешать будем?
Разравнивая гремиткой на доске левкас, Василий улыбнулся:
— Не, брат Николка, сегодня не будем, все яйца протухли, одни болтуны…
Николка недоверчиво посмотрел на него и подошел ближе. Василий часто, проткнув яйцо с двух сторон иголкой, отдавал его Николке, и тот старательно высасывал белок. Приходил Николка к племяннику Василия, Мишке, сыну старшего брата Петра. Но, поиграв с ним, Николка подолгу стоял за спиной Василия и смотрел, как он творит краски, варит для олифы льняное масло, трет мел… Иногда Василий давал ему подержать ложку с краской, чем Николка очень гордился.
— А я с папаней седня на поле был, сеял… — важно сказал Николка.
— Все посеяли?
— Не-е, изрядно осталось. Папку полковник к себе призвал.