— Корней, я чаю, оклемался казачок, — проговорил парень, державший коня, — че с им делать?
Черноволосый приподнялся от сумки и кивнул на Байгачева рыжебородому. Тот поднял с земли дубинку и шагнул к лежавшему.
— Братцы, не губите, чай, вы не нехристи, но православные! Пошто жизни хотите лишить?
— Штоб не попадался! — сказал лохмач и заржал: — Ха-ха, Митька, кончай его.
— Постойте, братцы, какая вам корысть жизни меня лишать? Есть у меня промышленная избушка, где припасов вдоволь, да и деньги у меня там припрятаны!
Рыжебородый остановился, вопросительно поглядев на лохмача. Тот спросил:
— Где же твоя избушка?
— Завтра к полудню добраться можно, — соврал Байгачев. Избушка его была на безымянной речке в шестидесяти верстах от Тары на север за Иртышом. Лохмач задумался и сказал:
— Живи покуда, завтра поведешь…
Подталкивая Байгачева перед собой, гулящие люди увели его вглубь леса, от дороги в ложбину, где стоял балаган из елового лапника, посадили под большой пихтой и привязали руки за спиной к стволу.
Рядом с балаганом, под навесом на шестах чуть выше человеческого роста, тлел костерок. Молодой подбросил сухих веток и стал раздувать огонь. Рыжебородый сходил к ручью с медным котелком и повесил его над огнем.
— Куды ж это ты торопился? — с ухмылкой спросил лохмач, присаживаясь у костра и положив отобранную у Байгачева саблю на землю.
— В пустынь… К отцу Сергию. Чаю, слышали о сем праведном старце? Советую, братцы, и вам со мною пойти. Ныне вашего брата много имают. Чем поротые ноздри, лучше богу послужить и душе своей. Без отпуску много не нагуляешь…
— Мы хоть хвойку жуем, да на воле живем, день кольцом, ночь молодцом! Ты-то, верно, с отпуском, вот и выручишь нас.
— Нет у меня отпускного билета…
— А мы поглядим, — встал лохмач, подошел к Байгачеву и стал его обыскивать. Письмо под подкладкой хрустнуло, и лохмач осклабился: — А баешь, нету!
Он вспорол китайку и достал бумагу.
— Не отпускной это… Письмо к старцу от казаков.
— Мы грамоте не разумеем, бумага нам любая сгодится, — сказал лохмач и засунул письмо за пазуху.
— Попа твоего я знаю, — сказал молодой, — всю зиму в его обители жил. Вредной старик! Туды не ходи, того не делай, это не жри…
— Это потому, что нету в тебе веры истинной! Небось никонианской щепотью крестишься? — сказал Байгачев.
— Во наша вера! — тронул лохмач дубинку. — Ты ж коли болтать много станешь, я тя на осине вниз башкой повешу, и пусть твой старец тебе пособит! Ха-ха-ха! Чего это казаки решили попу писать?
— Указ царский вышел безымянному наследнику присягать, мы за безымянного не идем, — нехотя ответил Байгачев. — Последнее время ныне идет…
— Бунтовать, значит, порешили? Давай, давай, он вам побунтует… Уж коли противничать, так с топором, а не с бумагой.
— Развяжите, не убегу, — попросил Байгачев.
— Итак посидишь… — сказал лохмач и задрал голову.
Наверху разом вдруг зашуршало, пошел мелкий дождь. Лохмач и рыжебородый убрались в балаган, оставив молодого у костра под навесом сторожить пленника. Байгачев, досадуя на себя, что поехал один, попробовал высвободить руки. Молодой заметил, подошел, пнул под ребро и пригрозил:
— Будешь ерзать, успокою по башке!
Всю ночь Байгачев провел в полудреме. Дождь шел недолго, и он остался сухим.
Утром лохмач снял с него бродни и, увидев нож, усмехнулся:
— Надежу небось на него имел? Гляди, коль обманул про избушку, вот этим самым ножом кишки выпущу! Есть ли избушка-то?
— Есть, есть! Кроме провианта и денег есть там пять соболей и горносталь, — приврал еще Байгачев, все больше теряя надежду вырваться.
— Ладно, веди…
Байгачев шел впереди, по бокам от него шли рыжебородый и молодой, лохмач ехал на его жеребце чуть сзади. Небо затянуло серой мглой, солнца не было видно, и Байгачев радовался тому: он мог вести своих спутников, куда вздумается, направления им не определить.
Но надо было торопиться: веселый птичий гомон обещал вёдро. Средь множества голосов выделялся пересвист дрозда и перекатистая трель овсянки-ремеза. Он шел, часто меняя направление, чтобы сбить своих ведомых. Проведя их по большому полукружью, опять вывел к той же дороге с другой стороны и пошел вдоль нее в полусотне саженей, прислушиваясь, не раздастся ли топот коня. Но время шло, а на дороге было тихо. Вот-вот кончится лес, и с опушки будет видно поле, за которым речка, а на другом берегу Ложников погост. Ждать больше было нечего, и, приблизившись к придорожным кустам, он продрался через них на дорогу и что было сил побежал к уже виднеющемуся краю леса.