— Судья верно говорит, комендант, в Тобольск надобно срочно писать, — поддержал Верещагина сержант Островский.
— Сказал, отпишу, когда подпишутся!.. — Гляди, тебе виднее, покуда ты у нас голова! — раздраженно сказал Верещагин.
— Ведаю, давно на мое место метишь! Да не по сеньке шапка! И впредь в мои дела носа не суй! — взбешенно крикнул Глебовский.
— Как знаешь, как знаешь, — пряча прищуром ненависть, пробормотал Верещагин.
Домой от церкви судья вернулся в бешенстве. Выпил стакан водки, но и это не помогло. Подвернувшийся под руку денщик получил тяжелую оплеуху и скрылся от греха подальше. «Ну, погодите, начальные тарские люди: один бунтовщик, другой поноровщик… Будет вам…» Верещагин достал бумагу и, обмакнув гусиное перо в медную чернильницу, стал писать промеморию своему начальству: князьям Козловскому и Водбольскому в надворный суд: «Всепресветлейшего державнейшего императора и самодержца всероссийского Отца отечества государя всемилостивейшего надворного суда господам судьям князю Семену Михайловичу, князю Михаилу Ивановичу с товарыщи Ларион Верещагин челом бьет. В нонешнем 722 году маня в 29 день послал я с Тары вам, господам судьям, збору за два месяца девять рублей два алтына две деньги, понеже ли дел мало было: у тарских жителей в граде и уезде дума худая: маие месяце 27 день градские и уездные люди к присяге не пошли, а из них неболшие люди к присяге пошли, а возмутил ими тарского ж города полковник Иван Гаврилов с неболшими людми. Да к нему ж в думу и в сейму недобрую приехали с пустыни. И я тарского города полковника и градских жителей весьма уговаривал, и оно ж меня не слушали н посланному императорского величества указы сержанту отказали в том, что к присяге не идут, а слова их непотребные н писать невозможно. К милости вашей и впредь я от них добрава нечаю, а опасение о зборе казне императорского величества имею немалое, и о том надворного суда господа судьи князь Семен Михайлович, князь Михаил Иванович с товарыщи что укажете…»
Не найдя денщика, сам пошел в дом писаря своего Федора Зубова.
— Федор, давно просил у меня отпуску помолиться Абалацкой чудотворной, хочешь ли съездить?
— Как не хотеть…
— Завтра езжай! Отвезешь поначалу сию отписку в надворный суд, подашь князю Козловскому. Уезжай только тайно от казаков, поймают — не помилуют и тебя. Отписка об их измене, понял!
— Понимаем, понимаем. — поклонился Зубов.
— Ну так я тут вот о том и дописал: «А сию отписку послал тайно градских жителей сего майя в 29 день с тарским служилым человеком Федором Зубовым и велел ему явитца и отписку подать и деньги объявить надворного суда вам господам судьям князю Семену Михайловичу, князю Михаилу Ивановичу с товарыщи. У подлинной отписки пишет тако Ларион Верещагин».
Глава 16
В среду, 30 мая, казачьего полка полковник Иван Немчинов в окружении двух десятков верных людей, — среди которых были люди как начальные видные: дворяне Чередовы, сотники Борис Седельников и Яков Петрашевский, пятидесятники Иван Жаденов, Иван Белобородов, так и рядовые казаки Федор Терехов, Иван Падуша, — подал в Тарской канцелярии коменданту Глебовскому отпорное письмо за подписью двухсот двадцати семи человек.
Комендант, мрачнея, просмотрел несколько листов, передал всю бумагу подьячему Андреянову и кратко сказал отпорщикам:
— Ступайте!
— Иван Софонович, хотим знать, что учинено будет по сему письму? — спросил полковник Немчинов.
— В Тобольск направлю, в губернскую канцелярию князю Черкасскому, а уж коли Алексей Михалыч похочет, то государю ваше письмо пошлет…
— Так же вели своим людям, чтобы подписавшихся под письмом не хватали и за караул не сажали, иначе смятение выйдет.
Глебовский сердито зыркнул на Немчинова и, тронув рыжий ус, сказал:
— До указу из Тобольска тесноты вам чинить не буду. Подите прочь! Когда отпорщики вышли, пропустив вперед полковника Немчинова, Глебовский сказал подьячему Андреянову:
— Сними с отпорного письма две копии, одну для сержанта Островского, другую для канцелярии. Имена всех подписавшихся доподлинно укажи. Противное письмо до моего указу в Тобольск не отправляй…
Комендант вышел из канцелярии. Андреянов положил письмо перед Грабинским и сказал:
— Все слыхал? Давай списывай копию!
— Сделаю, сделаю, — скрывая радость, закивал головой Петр Грабинский, — что наперед переписывать: с присяжных книг список аль письмо?
— Список с присяжных книг Неворотов составит, — ответил Андреянов и сел за свои бумаги. Торопливо скрипя пером, Грабинский едва досидел до вечера в ожиданье, когда все разойдутся. Наконец, все подьячие и писцы пошли по домам, и только подьячий Иван Неворотов сидел за присяжными книгами, принесенными от соборной церкви, и списывал присягнувших за прошедшие два дня, то и дело поглядывая на Грабинского. Кляня его, Грабинский пошел домой.