Похоронив жену, на другой день Аника направился на службу. Проходя мимо Тарской канцелярии, увидел спешившего туда Ивана Гребенщикова, соседа по прошлогоднему покосу. Поздоровался, спросил, куда так торопится.
— Дак куды, куды!.. В Тобольск вот арестантов повезу по указу коменданта, — ответил с досадой Гребенщиков.
— Кого повезешь? Шерапова, что ль? — поинтересовался Аника.
— Обоих, отца и сына, да Петра Грабинского…
— А Василия Исецкого?
— Комендант его вроде не отправляет…
— Что так? Чаю, наиглавнейший он смутьян!
— Откуль мне знать, дело комендантово…
О встрече этой, как пришел, сразу Аника Верещагину рассказал.
— Значит, зашевелился господин комендант, — усмехнулся Верещагин, — запоздал малость. Когда сбирается Гребенщиков выезжать с колодниками?
— К полудню, сказывал…
— Вот и ладно… Нам тоже спать не годится. Отправим с ним записочку, только поначалу надо одно дельце сделать, Байгачева взять…
И Верещагин рассказал, что вчера пришел в канцелярию земских дел пеший казак Софрон Бурнашов и говорил, что слышал он на базаре от Петра Байгачева, Василия Исецкого и Дмитрия Вихарева, будто тех, кто пойдет крест целовать, будут заставлять есть в посты мясо и крест отнимать будут.
Потому и разъярился Верещагин, что хотел взять одного из трех главных возмутителей, и тот ушел.
— Так говоришь, без Исецкого Гребенщиков колодников повезет? — спросил Верещагин.
— Говорил, без него… Чаю, в том умысел коменданта, не зря к нему еще до публикования указа полковник Немчинов хаживал, и он им отсрочку давал и говорил, тесноты чинить не будет…
— Откуда тебе сие известно?
— Верный человек сообщил…
— Не кричи о том!.. Не время покуда… Исецкого нам надо было брать, мы же проворонили! Отнесешь Гребенщикову отписку, пусть подаст в губернскую канцелярию. Чтоб комендант только не ведал, денег пообещай…
— Сделаю, Ларивон Степаныч, сделаю…
Ларион Верещагин сел за доношение, в котором писал об устном доносе Софрона Бурнашова, и в конце доношения, будто между прочим, обронил: «а Василий Исецкий по неведомо какому делу держится в Тарской канцелярии».
Глава 20
День пятый июня 1722 года начался для Тобольска — столицы Сибирской губернии — как обычно. Поднялось над лесом солнце, и заблестели золотые маковки на башенках звездно-синих куполов Софийско-Успенского собора, гордо возвышающегося над белокаменным кремлем, единственным таковым на всю матушку Сибирь. Спустится человек вниз по Прямскому взвозу с нагорной части города, глянет вверх, и душа замрет в радости — так красивы стены кремля, будто корона белокаменная, по краю высокого обрыва возвышаются; отойдет чуть дальше, к базару, и покажется: плывет кремль в облаках, будто птица сказочная. Перекрестится в умилении христианская душа и помянет добрым словом мастера Семена Ульяновича Ремезова и пожертвует денежку на поддержание сего благолепия во славу имени русского.
Еще не ударил благовест пятисотпудовый колокол — опять-таки единственный на всю Сибирь, — а уж на Гостином дворе зашевелились торговые люди: купцу ли покупателей просыпать!
Как обычно начинался пятый июньский день, но уже к полудню наблюдательный взгляд заметил бы непонятное оживление среди военных. Замелькали красные мундиры вестовых Московского полка, придерживая шпаги, забегали штаб-офицеры то в губернскую канцелярию, то в надворный суд, то к Рентерее. Потянулись к пристани подводы со служилыми татарами… В Тобольск пришла весть о Тарском бунте.
Федор Зубов к дому Тобольского надворного суда добрался до восхода солнца, когда подле канцелярии никого, кроме сторожа, не было.
Прошел без малого час, как пробили к заутрене, когда денщик, выйдя на крыльцо, крикнул:
— Кто тут из Тары по важному делу к князю?
Федор обрадованно вскочил и последовал за денщиком.
— Ну что у тебя? — брезгливым голосом спросил его князь Козловский, недовольный тем, что его вызвали на службу много раньше обыкновения.
— Отписка от земского судьи Лариона Верещагина, ваша светлость, — поклонился Зубов и подал письмо.
Когда Козловский дочитал доношение Верещагина до половины, он с удивлением воззрился на Зубова.
— Сие ведь бунт? Много ли людишек отперлось?
— Доподлинно не ведаю, ваша светлость, чаю, несколько сотен, служилые казаки и из посадских немалое число…
— Приехал один?
— Вдвоем на подводе с казачьим сыном Сушетановым.