— Александр Кузьмин, велите отвести в застенок, там и расспросим…
Когда Маладовского увели, Черкасский обратился к полковнику Батасову:
— Доложите, Иван Титович, каким числом намерены выступить?
Батасов, тронув пшеничные усы, ответил:
— Поскольку подлинное число отпорщиков нам неведомо, чаю, надобно взять всех свободных солдат Московского и Санкт-Петербургского полков, всего около четырех сотен человек, также два капральства гренадеров. Кроме того, предлагаю послать двести служилых татар под началом капитана Рублевского…
— Сие верно, — вступил вице-губернатор, — заставы лучше держать татарами.
— Да-да, и отправку произвести всех солдат надобно тайно. Какие распоряжения сделаны, господин полковник?
— Под командой капитана Нея грузятся дощаники провиантом якобы на смену в Семипалатную крепость. С ним же хочу отправить четыре пушки, к каждой но 20 ядер и бомб, да четыре мортиры малые. 10 пудов пороху пушечного, да пятьсот гранат для гренадеров… Кроме служилых татар, все пойдут сухим путем.
— Сегодня же надобно оформить подорожные, получить в Рентерее жалованье для солдат на два месяца вперед и для оплаты лошадей.
— Алексей Михайлович, — сказал вице-губернатор, — на всех лошадей верховых не достанет, чаю, послать на верхах авангард человек в сто, дабы ехать ему с великим поспешением.
— Под чьим началом, Иван Титович, намерен послать авангард?
— Капитан Ступин подойдет, — ответил полковник Батасов.
— Что ж, ладно… Идемте, господа, к нашему арестанту, — сказал князь Черкасский, — может, он что вспомнит на виске!
И все трое направились из канцелярии в застенок.
Иван Яковлев был воистину заплечных дел мастер. Не про него сложил народ поговорку: кнут не ангел — души не вынет, а правду скажет. Яковлев с десяти ударов кнутом у самого дюжего мужика мог на виске душу вынуть. Да то ему неинтересно. Главное, правду спытать. Вот здесь-то он уж настоящий заплечных дел мастер: то в полную силу удар отпустит, а то и в четверть силы, чтоб не задубел раньше времени допрашиваемый — тогда от него никакой пользы не сыщешь… А уж перед самим губернатором Яковлев старается вовсю. Не было еще такого арестанта, который бы во всем не повинился.
Хотя нет, был года с три тому один старец, которого Яковлев едва жизни не лишил на виске, но правды спытать не успел. Запомнил он того старца, Сергием звали. Эх, попадись он ему еще раз! Одно ладно, что не перед губернатором то случилось. Призвал его владыко в архиерейскую тюрьму, где содержался тот старец. Ярый раскольщик, мутил тот старец народ в селе Абалацком да Аремзянской слободе, возводил хулы непотребные на православную церковь, и был схвачен по доносу митрополитом Филофеем. Вздернули на дыбу расколыцика, а он висит да сквозь зубы всех поносит. Десять минут висит, полчаса висит — все хоть бы что, легкий да сухой, тертый… Тут и Яковлев за него взялся. Двадцать пять ударов вполсилы отмерил, висит старец в поту, не винится. Упрямый старик…
«Пойдешь в церковь к причастию?» — спросил его владыка. А он ему: «Ср… я на твою церковь! Собака долгоносая! Кобель сухокожий!» — «Всяк человек божий обшит кожей, — говорит ему владыка, — гляди, как бы с тебя ее не спустили!»
Стал Яковлев старца опять бить, а тот ярится, на него накинулся: дубина, грит, рябая, рожа вспахана, развяжи руки, я те ее засею… Не стерпел Яковлев насмешек, ударил в полную силу, и старец сразу лишился памяти. Пришлось снимать. Владыка же ему, Яковлеву, выговорил, что-де старец нарочно злил его, чтоб не висеть. Яковлев сказал, что в другой раз будет с ним аккуратнее, никуда, мол, он не денется, повинится. Но другого раза не было. Бежал старец в урман…
Алексей же Маладовский сознался на допросе с пристрастием быстро. Хотя десять минут виски и вытерпел, но после третьего удара кнутом взмолился, чтобы с дыбы его сняли. И рассказал, что не пошел к присяге и другим советовал и воспрещал идти полковник Немчинов, пятидесятники Иван Жаденов и Василий Сборщиков, дворяне Чередовы, посадский Василий Лозанов… И как пришли-де противщики к церкви, полковник Немчинов подал коменданту Глебовскому отпорное письмо от всего народа, и тот велел прочесть вслух подьячему Андреянову. После того комендант, мол, сказал полковнику: «Поди прочь от церкви, коли противен учинился». Полковник пошел, и за ним весь народ к присяге не пошел.
Но сколько ни пытались узнать у Маладовского, почему комендант велел читать письмо вслух и что в том письме было написано, ничего добиться не могли. Свесив голову, арестант шептал: «Не ведаю, не ведаю…»