— Бунтовщики не свои…
— Все русская кровь, господин сержант… Это были сержант Данила Львов и солдат Исак Микулин, которые в последний момент попали в авангард капитана Ступина.
Глава 21
В день, когда отряд Батасова вышел из Тобольска, земский судья Ларион Верещагин справлял свои именины. Гостей было приглашено не так чтоб и много, но и не мало. Разные были гости: тут и поручик Княгинкин, и фискал Семен Шильников, и дети боярские Василий Сумин и Иван Костылецкий, подьячий Сабуров и пономарь церкви Николая Чудотворца Иван, геодезист Чичагов и иеромонах Иоасаф, солдат Петр Попов и Аника Переплетчиков.
Медные часы в деревянном футляре показывали восьмой час вечера, и пиршество было в самом разгаре. Именинник разморенно откинулся толстым телом на резную высокую спинку кресла с бархатными подлокотниками и, подслеповато щурясь, поглаживал то вишневый камчатый камзол, туго обтянувший живот, то седые, смазанные маслом волосы. Иногда лениво брал с оловянной тарелки пестрое перепелиное яйцо, надкусывал с острого конца и, облупив скорлупу, кидал целиком в рот. Хотя в горнице было светло — свечей в шандалах на столах стояло в избытке, — одутловатое его лицо казалось выкованным из красной меди, светилось маской вседовольства. Да и может ли не быть довольным богатый хозяин, зная, что и гости уйдут он него довольными. Снеди и хмельного на столах тоже было вдоволь.
Несмотря на раскрытые окна было душно. Налетевшая мошка кружилась вокруг дрожащих язычков свечей и зажженной жестяной лампады, озарявших множество образов с окладами и на краске, стоявших в киотах за слюдой вокруг большого образа Казанской Богородицы в серебряном окладе с финифтями и золоченым венцом.
Человек Верещагина поставил на стол ендову с пивом, накачав его насосом из бочки в поварне. Иеромонах Иоасаф проглотил большой кусок пирога с нельмой, вытер жирные руки о белую свисавшую на колени скатерть и поднял стакан с водкой за здравие именинника.
— Крепости тела и духа тебе, Ларивон Степаныч! Дому твоему прибытку и неоскудения во веки веков. — Он хотел сказать «аминь», но передумал и только чмокнул толстыми и красными не по летам губами.
— Спасибо, отче! Благодарствую вас всех, гости дорогие, что пожаловали ко мне, — благодушно поблагодарил Верещагин и вдруг, резво поднявшись, воскликнул: — За меня уж довольно выпито, выпьем за здравие всемилостивейшего государя императора, отца отечества нашего, Петра Великого, делами коего и наше благополучие обретается!
— Виват! — крикнул заметно охмелевший поручик Княгинкин. Его поддержали нестройными возгласами и выпили стоя.
— А что, Ларион Степаныч, не ведаешь, отправил ли комендант отпорное письмо противщиков государеву указу, — спросил Шильников.
— Не ведаю. — нахмурился Верещагин: знает ведь, небось, фискал все, а спрашивает. — Звал я на именины подьячего Андреянова, да что-то не пришел… Он, поди, знат.
— Изменник Немчипов после подачи письма к коменданту хаживал, — сказал поручик Княгинкин, — просил Исецкого отпустить…
— И что комендант? — насторожился Аника Переплетчиков, переглянувшись с Верещагиным.
— Держит Исецкого за караулом…
— Вора давно бы надо в Тобольск отправить для розыску, — пробормотал зло Аника и потянулся за пивом.
Во дворе залаяли цепные псы. Мелькнула в окне голова — кто-то подымался по лестнице на крыльцо. В горницу вошел подьячий Григорий Андреянов, поздоровался со всеми, поздравил хозяина.
— Че так припозднился, Григорий, уж восьмой час доходит? — спросил Верещагин, наполнив водкой кружку и протянув опоздавшему. — Штраф, пей до дна!
— Так мы ж люди подневольные, комендант сидел, и нам пришлось… Помилуй, Ларион Степаныч, велика посудина!..
— Пей. пей, не то я с тобой и говорить не стану!
Андреянов вздохнул, перекрестился, выпил, не отрываясь, и накинулся на еду.
— Комендант-то что стал допоздна засиживаться? — спросил Верещагин.
— Поначалу со списками сидел, которы пошли к присяге… А после полковник Немчинов пришел, уж о чем они там говорили, не ведаю! Слышно было только, кричал шибко Иван Софонович, да и полковник тоже…
— Дивны дела, господи, изменник на управителя кричал… — пробормотал, перекрестясь, иеромонах Иоасаф, — властям ноне нет почтенья…
— Кабы комендант честный был, так и почтенье было б! А наш комендант самый наиглавнейший вор и изменник, — пьяно пробормотал Аника Переплетчиков.
— Окстись, Шлеп-нога, — отмахнулся от него подьячий Сабуров, — что несешь!