А в доме Немчинова после побега калмыка Дмитрия настроение у казаков заметно сникло. Ходили злые и мрачные.
Вечером собрались у крыльца, на нижнюю ступеньку которого сел полковник Немчинов, и советовались, как быть дальше.
— Пробиваться надо было, — сказал Федор Терехов. — Падуша верно говорил, ушли бы в урман аль в Барабу — ищи нас!
— А детей, дом оставить? — сказал знаменщик Усков.
— И семьи бы за нами ушли, Сибирь велика, вольной земли много…
— Тебе ладно толковать, ты в Таре без году неделя, а каково нам, истинным казакам, кои счет ведут от святой ермаковой сотни? Мы к Таре намертво приросли, с мясом не оторвешь! — сердито сказал Иван Жаденов.
— Ты, стало быть, истинный казак, а я — нет! — взъярился Федор Терехов. — Ахал бы дядя, на себя глядя!
— Не ори! Твой дед из гулящих людей по прибору в казаки поверстан, а мы от старой сотни идем, — скривил рот Жаденов.
— Ах ты, сучье вымя, я тя щас так отделаю, ни одна бабка не отшепчет! Посмотрим, кто из нас настоящий казак! — выхватил из ножен Федор саблю и вскочил на полусогнутые ноги.
Иван Жаденов отпрянул в сторону, выхватил саблю и процедил сквозь зубы:
— Давай, давай, коли кочан лишний!
— Стоять! — хлопнул ладонью по колену Немчинов и вскочил на ноги.
— Спорила вошь с блохой… Эх, казаки, о том ли надобно печься, чей род правильней… Все под Богом ходим…
Жаденов и Терехов опустили сабли. Тяжело ступая, Немчинов поднялся на крыльцо и сказал:
— Будете петушиться, запру порознь… Ступайте все до утра.
Бессонной оказалась эта ночь для Ивана Гаврилыча. Тяжело было на душе. Странным образом ссора казаков помогла сделать выбор. Если еще вчера его волновало, поменяется ли что-то вокруг, в этом царстве чужебесия, после его смерти, то сейчас эта мысль не трогала и казалась пустой. Он понял, что нет ему дела до мира, обложившего его двор, как нет дела и до тех, кто с ним, и печься надобно лишь о своей душе, спасение коей в огне… Утром он созвал всех на совет и сказал:
— Казаки, хлеба и другого провианта у нас на неделю осталось, а коли впроголодь, то на две… Что скажете?
— Че тут скажешь! — сказал сотник Борис Седельников.
— Сидеть — пропадать, и выйдешь — не поздоровится!
— Коли тут пропадать, может, выйти лучше, авось простят, — задумчиво сказал Иван Жаденов.
— Они те простят! — ехидно вставил Иван Падуша.
— Ты-то сам что, Иван Гаврилыч, думаешь? — спросил Седельников. Немчинов ответил не сразу.
— Мне обратного ходу нет… Я над вами голова, с меня и спрос другой! А уж грешной плоти моей, боюсь, черных расспросов не вынести… Заставят покаяться, а пред кем каяться, пред слугами антихристовыми! Не быть тому — жечься стану!.. Мы пред Богом все едины, кажный волен, как его душе угодно: то ли выйти, то ли со мной остаться… На смерть, что на солнце, во все глаза не глянешь.
Казаки крепко призадумались, хотя иные всю ночь глаз не сомкнули, а сомнения не разрешили: сжечься немудрено, а вдруг милостивый указ выйдет… Только старики Яков Заливин да Михайло Третьяков сразу гореть решили.
А на другой день перед обедом у ворот с белой тряпицей на конце шпаги появился капитан Ней и объявил, что имеет важное известие, просил пропустить во двор.
Немчинов велел открыть калитку.
Капитан Ней повел разговор, что-де вины всем прощены будут и что полковника Немчинова губернатор требует для разговору.
— Все ваши разговоры на виске кончаются, — сказал Немчинов.
— Мне не верите, бумага есть. Вот инструкция из Тобольска от губернатора полковнику Батасову, — подал он Немчинову инструкцию. Тот передал ее Падуше и велел прочитать.
— Вот тут написано, что для разговору и тесноты не чинить, — ткнул Падуша пальцем в середину одного листа.
— Инструкция не указ, от нее и отпереться можно, — сказал Немчинов.
— Коли не верите бумаге, пусть кто-нибудь выйдет, кто рядом живет, сами увидите, трогать его не будут, — пришла в голову Нею счастливая мысль.
— Что, Иван Гаврилыч, давай-ка я выйду, — сказал Иван Падуша, — а вы поглядите за домом моим.