Защемленной у головы змеей заметался в воздухе кнут, падая на почти бесчувственное тело.
Отец Сергий очнулся в срубе тюрьмы, куда его приволокли, бесчувственного, и лежал в полузабытьи до самой темноты без движения, по опыту зная, чем больше пролежишь, тем меньше будет боли, когда начнешь ходить. Ему показалось, что он лежит в том же срубе, откуда бежал четыре года назад. Тогда, правда, он был закован только в ножные железа. Он пошевелился и невольно застонал. Солдат-охранник, сидевший на чурбаке возле костерка, разведенного прямо на земляном полу, поглядел на него и сказал:
— Очухался, вор!..
Отец Сергий не ответил, отвернулся к стене. Левой рукой осторожно разгреб солому под собой и нащупал мерзлую землю. Откинулся в бессилье на спину.
Но ему, видно, Бог еще не желает дать смерти. Убить себя нечем. Взгляд его застыл на провисшей между жердями соломе кровли сруба, и появившаяся сначала робкая мысль скоро овладела им целиком.
— Пить дай… — попросил он солдата.
— Не сдохнешь, я те не нанимался воду таскать. Благодари бога, что огонь тут держу, чтоб не околел!
— Нехристь!.. — презрительно выдохнул отец Сергий. — Поплатишься за грехи на суде божьем…
— Нехристь, нехристь… Где я те возьму воду! Жди, полковник Сухарев сказал, что переведут тя скоро на квартеру, чтобы после в Преображенский приказ отправить…
Отец Сергий пристально посмотрел в глаза солдату и отвернулся к стене. От взгляда его детине стало не по себе, и он заворчал:
— Чай, мы люди подневольные… Под уставом ходим!.. Ладно, щас снегу наскребу.
Солдат вышел во двор, снял шапку и стал щепотками выбирать снег, скопившийся среди высохшей стылой травы. Стояла середина ноября, а снега настоящего все не было.
Едва дверь захлопнулась, отец Сергий, превозмогая боль, сгреб из-под себя солому, кинул охапку к порогу, сунул в нее несколько головешек из костерка. Солома мгновенно вспыхнула, огнем отделяя дверь. Отец Сергий наскреб вторую охапку, кинул в огонь и в бессилии упал на землю, с блаженной радостью наблюдая, как огонь скользнул по косяку, лизнул соломенную кровлю и быстро пополз по ней.
Солдат, увидев поваливший из-под стрехи дым, мотнулся к двери, распахнул ее и отпрянул от полыхнувшего в лицо огня. Затем дико взвизгнув, отбросил фузею, накинул на голову башлык кафтана и нырнул в огонь. Споткнувшись о лежавшего отца Сергия, упал, заматерился. Вскочив, сапогом расшвырял горящую у порога солому, схватил в охапку отца Сергия, тут же потерявшего память, и выскочил из занявшегося уже вовсю сруба. Кинув на землю отца Сергия, он стал пинать бесчувственное его тело, плачущим, злым голосом приговаривая:
— Па-адла… Я к те с добром… За тебя на виску не хочу… Живота лишаться не хочу… Па-адла…
Глава 50
Долог путь от столицы Сибири до столицы Российской империи. Почти три месяца на двенадцати подводах под началом гвардии капитана Санкт-Петербургского полка Тобольского гарнизона Христофора Эртланга везли шестерых арестантов из Тары. Закованных «в ручные и ножные железа», везли их отдельно друг от друга: солдата Исака Микулина, подьячего Дмитрия Сабурова, писаря Петра Паклина, сержанта Данилу Львова. Более важные колодники, полковник Батасов и судья Верещагин, были закованы только в ножные железа.
В Соли Камской прибавился к арестантам еще один колодник из караульных солдат. Было это так.
Солдат Сидоров и сержант Жулкетов встали на ночлеге на ямском подворье при колоднике Даниле Львове. Сидоров, готовясь стать на караул, говорил сержанту Жулкетову:
— Опять капитан седня искал у борова кособрюхого государевы бумаги, да не нашел… А боров мне говорит, насмехаясь, че, мол, ваш капитан письма царственные важные ищет, я-де их в отход давно бросил… «Боровом» солдат Сидоров называл судью Верещагина. От самого Тобольска Верещагин все выспрашивал у Эртланга, везет ли он его доношение, а когда капитан отвечал, что не его это, колодника, дело, что он везет, Верещагин стал грозить, что он всех их переведет, что есть у него важные царственные письма и что капитан будет жалеть о своей грубости… В Соли Камской капитан еще раз перерыл сундучок Лариона Верещагина, ощупал каждую складочку его одежды, но ничего не нашел…
Утром, когда стали собираться в дорогу и колодников повели к саням, Данила Львов вдруг закричал:
— Господин капитан, объявляю государево слово на солдата Сидорова!
— По какому делу? — спросил Эртланг.