— Не убей, гляди! — сказал Ипат — Нам его к воеводе надо отвести!
— Да ниче ему не сделается! А ну, вставай, гнида! — потянул Бурундук Макара за шелковый пояс и сильно встряхнул. Из пояса выпал кошелек с деньгами. Давыд быстро схватил его, развязал и вытряхнул содержимое в свою шапку. Пересчитав, весело воскликнул:
— Боле четырнадцати рублев! После разделим! — Давыд ссыпал монеты обратно в кошелек и сунул его себе за пазуху. Бурундук глянул на него и криво усмехнулся.
— Животишков-то с Оськой немало натаскал в подьяческий карман, а нам за два года жалованья не дадено! — зло сказал Ипат и повернулся к Якову Кускову: — Где его рухлядь?
Яков опустил глаза и пробормотал:
— Сумы да короб в сенцах…
Бурундук с двумя казаками принесли в горницу две большие кожаные сумы и берестяной короб с крышкой.
— Вот оно, наше жалованье! — радостно воскликнул он, вытряхивая из сумы собольи шкурки.
— Сии соболя кузнецкие в государеву казну… — пробормотал Макар, усаживаясь с трудом на лавку.
— Хватит враки разводить! — одернул его Давыд. — Ведаю от подьячего Захарки Давыдова, что ты вместе с Осипом в государеву казну всё сдал, токмо лучших соболей себе оставили, дабы торговать. Сколь тут соболей?
— Шесть десятков на тридцать рублев… да сто собольих хвостов ценою восемь рублев, да пять бобров карих на двенадцать рублев с полтиною… во второй суме пятьсот корольков белых отборных ценою пятнадцать рублев…
— Ишь, всё посчитал!.. — скривился в усмешке Давыд. — Казаки, нас двенадцать — берите каждый по пять соболей да десятку хвостов, остальное снесем во двор воеводе Бунакову, пусть раздаст кому хочет.
— А тут у нас что за тряпье? — Бурундук вытряхнул на пол содержимое короба. — Кто поизносился, разбирайте рубах трое и штанов столько же. Я ж, пожалуй, возьму камку китайки красной, аршин пять будет…
— Восемь… мрачно сказал Макар. — Да китайки же травной и желтой по восемь аршин же… Всего на десять рублев…
Казаки не заставили себя долго упрашивать. Расхватали шкурки, располосовали ножами на куски косяки китайки и поделили меж собой.
— Вставай! К Илье Микитовичу пойдем! — пнул Макара в колено Давыд и приказал Якову Кускову: — Ты тоже собирайся! Воевода определит куда тебя!
Морщась от боли, Макар неспешно стал натягивать поверх кафтана лазоревый аглинского сукна азям, опоясался кушаком с ножом. Но подскочил тут же Филька Петлин и отобрал нож. Едва надел шапку с собольим исподом и верхом из гвоздичного кармазина, как получил от кого-то сильный тычок в спину концом ослопа и упал перед порогом под смех казаков.
Когда вышли за ворота, уже надвинулись сумерки. Впрочем, и весь день был более схож на осенний: небо затянуто серой пеленой, а полдня шел дождь со снегом. И только сейчас небесный свод очистился, лишь далеко на западе грудились пылающие от невидимого закатного солнца тучи, образуя кроваво-охряное зарево, будто где-то там далеко горел город. Сапоги скользили по раскисшей дороге, и Яков с Макаром то и дело хватались друг за друга, чтобы не упасть. Окружавшие их казаки колья и ослопы оборотили в посохи. Бурундук Кожевников, когда проходили мимо его дома, забежал и оставил изъятую у Колмогорца добычу жене.
Дорожка к воеводскому двору была посыпана речным песком с галькой. Воевода Илья Бунаков во дворе разговаривал с Федором Пущиным. Рядом стояли денщики Семен Тарский и Митька Мешков, войсковой подьячий Тихон Мещеренин и с десяток казаков.
— Челобитную от ясашных, Федор, непременно надо у князцов всех волостей подписать, так что поезжай завтра же…
— Сделаю, сделаю, Илья Микитович! — согласно кивнул Пущин и обратился к Мещеренину: — А ты, Тихон, от посадских составляй челобитье.
— И о крестьянах не забудь, у них на воеводу и Ваську Старкова много добрых слов найдется, — усмехнулся Бунаков.
В открытые настежь ворота вошли казаки с арестованными Макаром и Яковом Кусковым. Денщик Давыд подбежал к Бунакову.
— Илья Микитович, по воле круга привели Макарку Колмогора. С миром заедино быть не желает!..
Колмогорца с Кусковым подвели к воеводе и Пущину.
Федор зло спросил:
— И пошто ты, Макар, с миром не тянешь, воле его противишься?
— Я с Гришкой Подрезом, вором и изменником, быть заедино не желаю! А вам всем Бог судья…
— Повинись, Макар, покуда не поздно! — сказал Бунаков.
— Мне виниться не в чем, и твои казаки тоже воры! Всю меховую государеву казну из Кузнецкого мною привезенную пограбили!..