Бунаков подошел к арестованным.
— А где третий двоеручник Путимцев? — обратился он к Ергольскому.
— На рыбную ловлю ушел вниз по Томи…
— Отчего ты, Лучка, смуту сеешь? К градской челобитной на князя Осипа руки прикладывал со всеми вместе, а ныне с горододелом, — кивнул Бунаков на Терентьева, — явку подали, что то делали в неволю, насильством… Кому сию явку подали?
— Никакую явку я не писывал и никому не подавал! — мрачно сказал Путимцев.
— Братцы казаки, поучите его, что не след против мира идти! — приказал Бунаков.
Игнат Петлин и Остафий Ляпа схватили батоги и стали охаживать Лучку, чередуя удары. Через полсотни ударов Пичугин процедил сквозь зубы:
— Писали мы явки и подали подлинные на хранение в Благовещенской церкви старосте Василию Балахнину… Черновая явка по взятке дьяка Бориса лежит у меня в доме…
— А ты всё не унимаешься! — схватил Бунаков за бороду Терентьева. — Градскую челобитную воровской называл, а ныне от приложения рук своих отказываешься! Видать, мало тебя поучили!..
Бунаков дал знак, и на Терентьева посыпались удары. Он взмолился:
— Илья Микитич, братцы, каюсь: явки писал от опасения гнева государева:… Не бейте, я еще после апрельского битья не обыгался, пощадите!
— Копия с явки есть ли? — допытывался Бунаков.
— Не бейте, братцы! Черновая явка у меня в доме лежит да одна копия у Лучки была…
Пичугин зло зыркнул на Терентьева и заиграл желваками.
— Где копия с явки? — спросил Бунаков Пичугина.
— Не было у меня… Попутал Петруша…
— Под кнут захотел! — взвился Бунаков. — Говори, где копия!
После десятка ударов Пичугин прохрипел:
— Копию снес воеводе Осипу Ивановичу!..
Бунаков рассвирепел, ударил Лучку кулаком по лицу:
— К одиначной записи, бл…дина, руку прикладывал, чтоб с Осипом не якшаться! Для чего отдал явку?
— Дабы он государю отправил:… Дабы от государя опалы не было…
— Ох, падла ты двоеручная! Сейчас пойдешь и заберешь у Осипа свою явку! А коли не заберешь, мы те такую опалу устроим, небо в овчинку покажется!.. Василий, — обратился он к Ергольскому, — отведи его за караулом к князю!..
Да передай князю, что дозволяется ему завтра, на Троицын день, быть на обедне за караулом же…
Щербатый вышел на высокое крыльцо в темно-зеленой однорядке из «аглинского» сукна с серебряными пуговицами. Окинув надменным взглядом стоявших внизу Ергольского и Пичугина с караульными, недовольно спросил:
— Чего приперлись?
— Здравствовать тебе, Осип Иванович, — примиряющим тоном приветствовал его Ергольский. — Передаю от Ильи Микитича и от всего мира, что дозволено тебе быть завтра на обедне в Троицкой церкви…. Однако под присмотром караульных казаков…
— Мне ваше дозволение не надобно!.. Попробовали бы не допустить, перед Богом и государем за то ответили бы!..
— Тут еще одно дело, Осип Иванович! Вот Лучка о том скажет.
Ергольский подтолкнул Пичугина в бок.
— Осип Иванович, возверни мою явку, сделай милость!.. Передумали мы с Петрушей…
— Пошто это вдруг передумали? — с ехидцей в голосе спросил Щербатый.
Пичугин замялся и потупил взор.
За него ответил Ергольский:
— Явка сия писана ложно, насильством никто никому к челобитьям руки прикладывать не веливал!..
— Бредни кому другому рассказывай! Я вижу по разбитой роже, пошто передумали!.. Нет у меня никакой явки!
— Осип Иванович, смилуйся, отдай им явку!.. — взмолился Пичугин. — Пострадаю я из-за бумаги сей!..
— Я тоже страдаю, — ухмыльнулся Щербатый. — Милости проси у воровского воеводы да у его советников!.. Пошли вон!
Щербатый развернулся и вошел в дом.
Глава 2
Благодатным выдался день на Троицу, в 21-й день мая. С утра был недолгий дождь, обещая добрый урожай к осени, а после обедни в Троицкой соборной церкви прихожане в праздничных одеждах не спешили расходиться, держа в руках освященные березовые ветки и пучки слезной травы, радовались ласковому солнцу, уже подсушившему замшелые купола и кровлю собора.
Когда на паперть вышел князь Осип в окружении караульных, к ним подошел подьячий Кирилл Якимов сын Попов и с почтеньем сказал:
— С великим праздником тебя, Осип Иванович, а сына твоего Константина Осиповича с великим праздником и Днем ангела!..