— Эх, Васька, борода велика, а ума на лыко! — с досадой воскликнул Бунаков. — А ежели она сейчас погрузится и отчалит?
Бунаков приказал Тихону Хромому:
— Ступайте с казаками и заберите судно! Ежели холопы будут противиться, убрать их, хоть с боем!..
Но взять дощаник не удалось. Завидев на берегу казаков с факелами, холопы князя по команде Федьки Воронина подняли сходни и, оттолкнувшись веслами от причальной стенки пристани, поплыли вниз по течению Томи.
— Стой, падлы! — закричал Тихон Хромой.
— Кричи громче! Не слышим!.. — издевательски прокричал в ответ Федор Воронин, хотя отошли от берега всего саженей на двадцать.
— Стой, стрелять будем!
— Стреляй! Получишь ответку!
Тихон насыпал на полку пищали порох и выстрелил. Следом выстрелил Остафий Ляпа. Пули впились в борт дощаника. Через минуту на борту дощаника вспыхнули два желтых огонька, и над головами казаков просвистели пули. Все попадали на землю. Пока перезаряжали пищали, беглецы отплыли саженей на сто и почти скрылись в темноте.
Выстрелив в их сторону еще раз, Тихон зло сплюнул:
— Ушли, гады!..
А колокол звонил и звонил до полуночи, наполняя души людей тревогой.
Под утро, когда город успокоился, под прикрытием темноты незамеченный караульными город покинул холоп дьяка Ключарева, Андрей Викулин, увозя отписку дьяка о том, как его встретили в городе. В Нарыме копию отписки Викулин вручил воеводе Афанасию Самойловичу Нарбекову, а сам двинулся в Москву, где отдал отписку хозяина в Сибирский приказ в 13-й день января 7157 (1649) года.
Глава 16
Царь Алексей Михайлович проснулся в слезах. Эти слезы пришли из сна, который накатывал уже не в первый раз. Он видел себя будто со стороны: с иконой Спаса стоит он на Красном крыльце над толпой. Лица у черни злобные, речи гневливые: смели ему говорить, что ежели не выдаст Плещеева, Траханиотова и Морозова, то будет в Кремле большая кровь… По совету с боярами пришлось выдать Плещеева и Траханиотова. Но не успокоились бунтовщики, требовали выдачи Морозова. А Бориса Ивановича выдать для него, что отца родного на смерть послать! Со слезами умолял народ сохранить жизнь своему воспитателю… Целовал икону и крест в руках патриарха, что отстранит Бориса Ивановича от всех дел навсегда… Более трех месяцев миновало, а душа болит и нет ей покоя. Новолетие наступило без радости, ужель и весь год будет таков же безрадостный?
Синие глаза Алексея Михайловича потемнели. Уставясь недвижно в небо над постелью из червчатой камки, он еще малое время полежал, затем отдернул камчатую же драпировку, и свесил ноги. С лавки у изразцовой печи, расписанной цениной — синей травяной росписью, — вскочил постельничий Федор Ртищев и подошел к кровати.
— Как попивалось, государь?
— Опять бунт снился, Федя!.. Давай помолимся…
Они подошли к поклонному кресту в переднем углу спаленки, сотворили утреннюю молитву и направились из опочивальни по переходу в мыленку. Вечером прошлого дня царь в ней мылся и парился. В чанах вода была еще теплой. Подавалась вода по свинцовым трубам водовзводной машиной, построенной иноземцем Галовеем при батюшке Михаиле Федоровиче за два бочонка золота. Пол в мыленке тоже был свинцовым, дабы вода вниз не протекала, свинцовые доски пропаяны оловом…
Когда царь умылся, Федор Ртищев подал ему кипарисовый гребень и поднес к лицу ручное зеркало. Алексей Михайлович расчесал русые волосы, пух бородки и спросил:
— Как дела, Федя, по моим тайным наказам?
— Деньги твои, государь, стрельцам раздаются, и они под челобитной к тебе руки прикладывают, дабы вернуть Бориса Ивановича из монастыря… Да Патриарх же по четыре рубля дает. Скоро челобитную, государь, тебе подадут… По второму твоему повелению, государь, пищали и мушкеты в боярские дворы розданы для обережи от грабежей… Однако, узнав про то, многие из Москвы бегут, опасаясь ареста…
— Никите Ивановичу Одоевскому я говорил, чтоб он в Уложение записал беглых возвращать бессрочно… Как в Земском соборе работают?
— Шумят!.. — усмехнулся Ртищев. — Почитай, по каждой статье спорят, прежде чем в Уложение утвердить…
— Пускай шумят! Лишь бы от того для царства была польза…
— Как дела в Устюге Великом?
— Иван Григорьевич Ромодановский там сыск завершил, главных заводчиков июльского бунта повесил!..
— Эх, Федя, о делах без Бориса Ивановича поговорить не с кем! Яков Куденетович Бориса Ивановича не любит…. За все неустройства его винит!.. Тесть Илья Данилович только о своих каменных палатах думает, кои строит заместо сломанных деревянных!.. Один ты, Федя, мне верный друг!