В этот же день «на посаде в остроге кричал и сказывал пеший казак Гришка Жданин те же речи».
Узнав об извете на себя, Илья Бунаков задумался. Мирской приговор был не принимать изветы по государеву делу от арестантов, а Солдат и Жданин люди вольные. Потому надумал в одиночку решение не принимать.
На другой день вызвал в съезжую избу таможенного голову Федора Митрофанова, детей боярских Юрия Едловского, Василия Ергольского, попа Благовещенской церкви Бориса, казаков Остафия Ляпу, Тихона Хромого, Ивана Петлина… Привели арестованных Солдата и Жданина. Первого допросили Солдата.
— Объявлял ли ты великое государево дело и слово на воеводу Илью Бунакова и пятидесятника Матвея Ненашева? — начал допрос Федор Митрофанов.
— Объявлял…
— О чем твой извет?
— О том, что они хотят по весне вверх по Оби уйти и завести свой Дон!..
— Ты сам о том от них слышал ли?
— Сам от них не слышал, но о том говорит весь город!
— Коли сам не слышал, твой извет ложный! Признаешь, что извет твой ложный?
— Не признаю! О том весь город говорит!..
— Ты, гнида тюремная, мы тя щас за язык твой поганый подвесим! — подскочил к нему Тихон Хромой. — Кто тебя научил на воеводу клепать, говори!..
Солдат в испуге отшатнулся от него и пробормотал сквозь зубы:
— Признаю, что извещал ложно!..
— По какой причине извещал ложно? — продолжил допрос Митрофанов.
— О том просил Петр Сабанский с товарыщи, когда я был в тюрьме… Советовал им князь Щербатый…
— Пиши повинную челобитную в ложном извете.
— Грамоте не обучен…
— Напиши за него, — сказал Митрофанов подьячему Давыдову.
Когда Давыдов написал от имени Степана повинную челобитную, поп Борис «в салдатово место руку приложил».
Григорий Жданин на допросе признался, что князь Осип напоил его вином и «велел на него, Илью, завесть государево дело».
За ложный извет Степан Солдат и Григорий Жданин были биты кнутом на козле перед съезжей избой.
Глава 21
В канун Рождества к Илье Бунакову пришел поп Благовещенской церкви Борис и с порога заявил:
— Илья Микитович, видел мы с дьяконом Ивашкой Кирьяновым вчера ночью, как Васька Ергольский с винокуром несли бочонок вина из поварни не в казенный погреб, а к себе во двор. Смотри, тебе ответ держать, коли вина на праздничную раздачу всем людям в Рождество не хватит!..
— Ты что, меня пугать пришел! Всем вина у Моклокова хватит! Тебе и детям боярским по семь чарок, казакам и оброчным — по две-три чарки…
Тридцать ведер вина, присылаемого из Тобольска, вместе с хлебным припасом, не хватало. Издавна гнали вино в казенный погреб до ста пятидесяти ведер из хлеба томской пашни. Но после раздачи вина на Богоявленье и Происхожденьев день, аманатам и телеутским посланцам, Бунаков, опасаясь, что вина однажды не хватит, поставил сына боярского Василия Ергольского гнать вино в дополнение… Бунаков и сам угощал в его поварне нужных людей…
Борис как с цепи сорвался:
— Покрываешь воров!.. Гляди, скоро выйдет государев указ: Оську Ляпу, Ергольского и других твоих советников будут жечь каленым железом!.. Остерегись!..
— Пошел прочь! — разозлился Бунаков и вытолкал попа за дверь.
Как и говорил Бунаков, в Рождество вина воеводского хватило из казенного погреба всем.
Однако все чаще одолевали думы воеводу о царском указе по их томским делам. В нетерпении послал даже Ивана Лаврентьева в Нарым, чтоб он встретил там Пущина и доставил бы скорою ездой вести в Томск.
И вот через три дня после Рождества, в 28-й день декабря, Иван нежданно заявился в полдень к нему в дом. Снял шапку, перекрестился, убрал ладонью иней с усов и бороды, поздоровался.
— Уже от Федора Пущина вести принес? — спросил Бунаков.
— Вести, Илья Микитович, принес, однако не от Федора, а такие
вести, что их поначалу надобно тебе узнать! — возбужденно сказал Иван. — Пять дён на лыжах поспешал из-за тех вестей!.. Это не толки с ёлки!
— Говори же, не тяни!..
— Вести те узнал от сургуцких казаков, которые из Москвы вернулись… Те казаки рассказали мне и нарымским многим казакам, что в Москве чернь и стрельцы, бояр и окольничьих, и думного дьяка Назария Чистого побили до смерти и дома их пограбили!..
Илья удивленно вскинул брови:
— Да точно ли такое было?
— Божатся, что своими глазами видели, как народ Левонтия Плещеева, дядю нашего Гришки Подреза, растерзал, как отрубили голову Петру Траханиотову по велению государя…