— Сколько той жизни осталось? — воскликнул Вилли.
— Что ты говоришь? И сколько той жизни осталось? — с замиранием в голосе проговорила Люси.
— Год-два, не больше, — упавшим голосом ответил сын.
— Почему? Что значит твой ответ? Ты что, смертельно болен? — удивилась мать.
— Нет, не болен, — сказал Вилли.
— А почему ты тогда так скоро умирать собрался? — пытала сына Люси.
— Не я собрался. Это отец. Он же меня убьёт! Вы же уже всё решили! Разве не так? — с отчаянием в голосе говорил Вилли.
— Кто тебе такое сказал? Откуда ты взял эту чепуху? — взволнованно произнесла Люси.
— Отец всегда, когда бьёт меня, говорит, что прибьёт меня. Он кричит: «Чтоб ты сдох!»
— Так он это так кричит, понарошку, для порядка, так сказать, — объясняла Люси.
— Нет, порядок будет, когда я умру, — произнёс Вилли.
— Сынок, милый, что ты говоришь? Какая чушь у тебя в голове? — Люси чуть не рыдала.
— Да, я понимаю. Нас трудно двоих растить. Вот у дедушки, например, корова Зорька родила двух теляток – тёлочку Милку и бычка Борьку. Осенью дедушка с отцом решили, что Милку надо оставить, она коровкой станет, теляток родит. А Борьку зарезали на мясо, мясо продали. На вырученные деньги что-то нужное купили. А ведь Борька тоже жить хотел, как и Милка, травку есть, водичку пить, на солнышке греться. Он хороший был, я его часто пас, кусочком хлеба кормил. А его зарезали. А корове Зорьке было жалко своего ребёночка, она ведь всё понимает и чувствует, как мы. Раз коровкиного ребёнка убили, значит и человеческого можно. У отца рука не дрогнет, — рассуждал Вилли.
— Нет, сынок, не так всё. Людей нельзя убивать, — говорила Люси.
— Но ведь убивают же? Мы с Майклом два мальчика. Нас трудно растить. Мы быстро растём, много едим, одежду и обувь не успеваем поносить, как вырастаем из вещей. На что вам с отцом два мальчика? Совсем без детей нельзя, неинтересно. Вы одного мальчика убьёте, а другого оставите. Ведь отец говорит же: «На что нам двое ребят? Замучили уже, покоя от них нет». Меня отец убьёт, а Майкла оставит.
— Сынок, за убийство отца бы судили, в тюрьму бы посадили, если бы он хотел убить одного из вас, — говорила Люси.
— Он сделает так, что не посадят. Об угол шкафа меня раз головой и стукнет виском, сразу насмерть. Скажет, что я сам по комнате бежал, на шкаф налетел и разбился. Несчастный случай. Или по ступенькам с пятого этажа до первого спустит, а внизу для верности ещё пару раз об ступеньку или об перила головой ударит. А скажет, что я сам споткнулся, упал и летел по ступенькам до низа. Да вы с отцом уже всё решили. Тебе может быть и жалко меня, но ты же против отца не пойдёшь? — рассуждал Вилли.
— Сыночек, да отец любит тебя. Он бьёт вас с Майклом, потому что и его дедушка бил в детстве. Он думает, что так надо. А вообще отец хороший. Он работает, заботится о нас, — объясняла Люси.
— Может, и заботится. А ко мне он старается не привязываться, ведь всё равно убивать. Поэтому и бьёт чаще.
— Сынок, любимый. Ангелочек мой, — причитала Люси.
— Ты, мама, тоже ко мне не привязывайся. А то тяжело будет, когда меня не станет, — тихо прошептал Вилли.
Заплаканная Люси места себе не находила. Она уложила Вилли спать, хотела поговорить с Сержем, но он уже спал. Если его разбудить, будет злиться.
Майкл тоже уже спал. Люси легла в постель, но до утра не сомкнула глаз.
Утром все спешили, кто в школу, кто на работу. Поговорить с Сержем удалось только вечером. Он не понял, чем была озабочена Люси и сказал:
— Если дурак, пусть думает, что я убью его.
Уверения Люси, что сын живёт в постоянном страхе и безысходности в ожидании смерти, в постоянном стрессе, не действовали на мужа.
— Пусть в стрессе живёт и думает, что я убью его, если ему так нравится.
— Так он в глубокой депрессии. Вдруг с ним что случится? — произнесла озабоченно Люси.
— Ну, если в депрессии, развлеки его, песенку спой, попляши, на гармошке сыграй, ты умеешь, — издевался над женой Серж.