АЛЕКСАНДР МАЛЫШКИН
Литературное отрочество эпохи «Падения Даира» давно кончилось. Пришла зрелость. Но насколько Малышкин собран был в себе, в творческом своем осознании, настолько он был неорганизован, несобран в быту. Не удавались ему обычные дела. То он насадит вокруг своей дачи цветы; у всех цветы как цветы, а у Малышкина какие-то редкие перышки, но ничего, он рад и им, похваливает, даже соберет букетик — галантный кавалер — для какой-нибудь дачной посетительницы; то на бильярде у всех удар как удар, а у него кикс да кикс, но зато если уж загонит шар в лузу, то радуется по-детски, танцует, похохатывает: «Хе‑хе! Видали наших! Вот теперь я развернусь, покажу, как играть!» То привяжется к нему какая-нибудь чистокровная дворняга, которую он примет за чистокровную овчарку.
— Ну что же, — скажет он не огорченно, — собака как собака... зато чертовски умна.
В пижамке, в сандалиях, он вдруг появится с подношением — чахлым букетиком со своих цветников или с десятком ягод клубники на кленовом листочке.
— И цвела как будто хорошо, а все пустоцветы. Отчего бы это? — искренне сокрушается он. — А я думал, варенья наварим. Хе-хе!
Тысячи полюбивших Малышкина читателей следили, книга за книгой, за его растущим, все более строгим и взыскательным к себе писательским талантом. Только книг этих было не много. Не успел Малышкин написать главного. Он был весь в будущем, в точном смысле этих слов: весь в будущем! Ему дано было писательское зрение и та внутренняя совестливость, которая определяет истинный талант. Малышкин был большой надеждой нашей литературы. Он выполнил в полной мере назначение писателя, оставив книги, к которым еще не раз обратятся в будущем, когда захотят прочесть честные и правдивые страницы об эпохе великих, трудных дел и великой и прекрасной борьбы.
Незадолго до смерти Малышкина посланный принес мне на дачу огромный конверт, в каком пересылают обычно рукописи; в самой его глубине лежала маленькая записочка Малышкина:
«Не выберете ли вы до 9 час. свободной минутки — навестить подыхающего Малышкина».
Это было в июне 1938 года. В августе его не стало.
ВЕРЕСАЕВ
Возраст к Викентию Викентьевичу Вересаеву пришел только за последние годы его жизни, вернее — за годы войны. До этого он был человеком без возраста. Огромная протяженность жизни, начавшейся в семидесятых годах, прошедшей через великие водоразделы общественных изменений, русско-японской войны, трех революций, никогда не уводила его от нас, людей другого поколения, в прошлое. Он был жизнедеятельным живым современником — весь в настоящем и меньше всего в прошлом. Его писательская и человеческая честность и принципиальность были столь высокого образца, что многие склонны были отнести эти качества к суховатости его натуры. Это самое несправедливое, что можно сказать о Вересаеве. Напротив, живые источники питали несостарившуюся душу Вересаева. Он любил жизнь как-то по-эллински, со всем торжеством ее утверждения, поэтому одна из лучших его книг и называется «Живая жизнь», поэтому мускулистая, вся в ветре и порывах, в звоне лат, в плеске волн, поэзия древних греков была столь созвучна его духу.
В грохоте шумной Москвы, где-то рядом с несущимися по Садовой потоками машин, только углубившись в сторону несколько провинциального Шубинского переулка, не уставал беседовать с Гомером восьмидесятилетний старик, на закате жизни взваливший на согнутые свои плечи тяжелый груз — заново перевести на русский язык «Илиаду» и «Одиссею»... Для этого мало быть тружеником. Для этого мало быть влюбленным в живого бога Эллады. Для этого нужно быть жизнелюбцем, побороть старость, подчинить себе годы. Да их и не было у Вересаева почти до последних лет его жизни, когда, дряхлея, стал он все чаще отсиживаться дома. Всюду до этой поры его можно было увидеть — легкого, с глуховатым говорком, Вересаева сегодняшнего, а никак не Вересаева современника Чехова, начинавшего свою работу, когда людей нашего поколения еще не было на свете. Никогда не был Вересаев отодвинут от нас историей литературы. Да он бы и воспротивился этому — не потому, что молодился или хотел поспеть за жизнью, а потому, что, любя жизнь, он мог быть только в ее потоке.