— Знаете, — сказал Телешов своим несколько глухим голосом, — ведь если я обо всем этом не напишу, то уж никто не напишет... так и пропадет многое для будущих поколений. А я ведь видел Тургенева и Островского, слышал Достоевского, дружил с Чеховым, свои вещи читали у меня в доме Горький и Леонид Андреев... разве имею я право не записать все это? Вот и борюсь со слабостью, побуждаю себя, пишу каждый день хоть по нескольку строк.
Я невольно посмотрел на его руку, и меня поразили ее почти дочерна прокопченные пальцы. Телешов заметил мой взгляд и усмехнулся:
— Дом наш не отапливается, топлю печурку, а истопник я неважный.
Он отогрелся стаканом чая, вид редакционной комнаты пробудил в нем воспоминания о мирных годах литературы, и Николай Дмитриевич сказал вдруг:
— Победим! Победим — и литература у нас будет новая, отличная, вот посмотрите. Я вот, — добавил он, — ни на какие блага в мире не променял бы звание писателя. Сколько замечательных людей я встретил на своем веку как писатель и как они помогали мне жить!
Он оставил у меня папку со своей несвоевременной рукописью, и я в тот же вечер, под удары зенитных орудий, отбивавших очередной воздушный налет, вернулся в тот мир, который казался тогда чуть ли не навсегда отодвинутым... Все было в этом мире — и молодость передового писателя, и строгие заветы Чехова быть ближе к народной жизни, и музыка Рахманинова, и голос Шаляпина. Телешов словно утверждал непреходящие ценности, напоминая о том, что войне не дано уничтожить русскую культуру, какие бы испытания ни пришлись на долю нашего народа. И можно было почувствовать, что старый писатель брался за перо не только по привычке, а и потому, что считал это своим посильным участием в общей борьбе, твердо веря, что придет время — пригодятся и его скромные записи.
Моя память не сохранила, что я попытался помочь Телешову в деле устройства его книги, но, судя по одному из его писем ко мне, видимо, это было так.
«Пользуясь Вашим предложением, я передаю Вам рукопись «Записки писателя». В ней около 10 листов. Заглавие можно изменить на любое иное. Пробовал называть но-разному, но все как-то не то. Но дело не в заглавии... В литературе я работаю уже 55 лет. За мною — основание «Среды», за мною начало сборников «Знаний», за мною Книгоиздательство писателей. Мне уже 73 года, и мне надо поторопиться с моими записками. Без меня о многом рассказать будет некому. А я все время добавляю к своим статьям страницы и строчки и даже главы. Ведь для моей жизни остались цифры только однозначные, а не двойные».
Письма Телешова, а их у меня не мало, написаны до последнего года его жизни столь прямым, твердым почерком, что никогда не почувствуешь в них старческую руку. Письма Телешова — это тоже своего рода записки писателя, он писал их всегда, когда что-либо волновало его, писал с аккуратнейшей неукоснительностью, если хотел по какому-либо поводу выразить свои чувства.
Н. Д. ТЕЛЕШОВ
«Вот и дожил до 75‑летнего возраста, до глубокой старости, — пишет он мне в одном из писем. — Не могу не считать мою долгую жизнь счастливой, благодаря прекрасным людям, в окружении которых я почти всегда находился, — прекрасных, ярких, талантливых и крупных людей. Много пережито было и огорчений, но милые спутники мои заставляли меня забывать невзгоды».
Книге Телешова «Записки писателя» суждено было узнать широкую популярность. «Записки мои вышли на днях новым изданием — уже восьмым, — писал он мне в 1953 году. — По-прежнему книг этих нет нигде, даже у автора». И я не мог не вспомнить ту трудную военную зиму, когда Телешов писал свою книгу, твердо веря, что в арсенале нашей культуры есть могучее оружие — слово писателя, даже если это только воспоминания о лучших людях прошлого...
Почти в течение полувека Телешов жил в одной и той же квартире на Покровском бульваре. Квартира эта была устаревшая и неудобная, но для него было с ней связано столь многое, что он не захотел воспользоваться ни одной возможностью переменить ее. Здесь, в этой полутемной комнате флигелька во дворе, играл на рояле Рахманинов, здесь пел Шаляпин, нежно любивший Телешова, здесь за столом сидели Леонид Андреев, Иван Бунин, Серафимович, и мне кажется, жилище это было дорого Телешову не только по воспоминаниям: с ним была связана пора становления целого ряда писателей, а судьбы писателей всегда тревожили Телешова, он всегда ратовал за широкое признание писателя, если это был подлинный деятель литературы.