«Мне всегда вспоминается Мамин-Сибиряк, которого наградили почетным званием академика, когда он был уже без памяти и дня через два умер, так и не узнав этой новости», — пишет Телешов в одном из писем, адресуя эти слова горечи к тем, кто не умеет ценить писателя при его жизни. Телешов всегда болезненно относился к оценке писателя, считая — по глубокому личному опыту, по деятельности «Среды», которую он возглавлял, — что своевременная оценка писателя — залог развития литературы.
В одну из сред — именно в память «Среды» к этому дню и приспособили — в небольшом кругу близких и друзей отмечался день рождения Телешова. Ему было уже много лет — за восемьдесят пять. Все еще подтянутый, хотя годы и порядком сгорбили его, отняли слух, Телешов вышел к праздничному столу. Он был бодр и радовался друзьям, круг которых столь поредел к концу его жизни. Умерли Горький, Серафимович, Шаляпин, Рахманинов, незадолго до этого вечера умер Иван Бунин. Судьба Бунина всегда волновала Телешова: он сделал немало для того, чтобы побудить Бунина вернуться, почти добился этого и горько был разочарован, когда это не случилось.
— Писатель должен жить со своим народом и умереть на своей родине... только так и никак не иначе.
Он всегда говорил это, когда речь заходила о Бунине.
В этот день рождения Телешова, по старым традициям «Среды», Николай Дмитриевич сам должен был читать отрывки из своих, еще не напечатанных и лишь недавно написанных воспоминаний. Он сел на свое место, надел очки и тихим голосом, как это свойственно людям с ослабевшим слухом, стал читать воспоминания о театральной Москве. Каждый раз, когда речь заходила о Шаляпине, Неждановой или Рахманинове, вступали голос или музыка тех, о ком вспоминал Телешов: радиола через адаптер передавала пластинки, и тогда казалось, что здесь, на очередной «Среде», присутствуют те, кто были спутниками жизни Телешова...
Кажется, это была последняя «Среда» у Телешова, и все те, кто побывал здесь в этот раз, как бы унесли с собой видение того глубокого и блестящего прошлого, в котором Николай Дмитриевич был не только своим человеком, но и одним из его организаторов.
Обращаясь к общественной деятельности Телешова, поражаешься его неутомимости: он участвовал почти в любом начинании, когда дело касалось помощи литератору или печатникам, и участвовал широко, не пропустив ни одного случая послужить делу литературы. Письма писателей к нему всегда любовны, как любовны и надписи на фотографиях, которые дарили «Митричу», скромному и глубоко душевному человеку. Душевность — это тоже составная часть тех качеств, без которых не может быть полон и внутренне закончен образ писателя. Телешов всегда огорчался, когда встречался с потерей этого качества в том или ином литераторе. Сам он был внимателен к людям в высшей степени. Наша писательская общественность несколько раз отмечала вехи его долголетней жизни. Много организаций и отдельных лиц поздравляли его, и неизменно Телешов садился за свой стол, чтобы ответить благодарностью каждому, именно каждому, с той аккуратностью, какая отличает не только воспитанного, но и глубоко чувствующего человека.
Но годы шли, и все неизбежнее приходилось подчиняться времени.
«Вот Союз писателей хочет 11 ноября отметить мое 85‑летие. А я не знаю, как буду себя чувствовать. Очень я стал плох. Постараюсь подтянуться к этому дню».
Но стоит вспомнить, что Телешов был основателем и многолетним хранителем музея Художественного театра: его авторитет и обаяние его личности располагали к нему всех, к кому обращался он с просьбами, и музей рос и становился не только летописью театра, но и достоянием нашей культуры. Телешов посещал этот музей буквально до той минуты, пока мог еще передвигаться. Музей этот помешается на четвертом этаже дома рядом с Художественным театром, почему-то долгие годы в нем бездействовал лифт, и Телешов — человек долга — каждодневно одолевал на своих слабых ногах непомерно трудную лестницу. Поднявшись, он почти целый час не мог прийти в себя от усталости, и все же не пропустил, наверное, ни одного дня, пока мог еще двигаться. А ведь это было в те годы, когда он писал о себе: «Здоровье мое становится все хуже. Совсем нет сил. В музее взял официальный отпуск на месяц за свой счет. Не могу входить туда по нашей лестнице. А отставку просят меня не брать, в интересах самого музея. Очень все стало трудно».
И все же нигде не бывать Телешов не мог. Когда умер Иван Бунин и Литературный музей устроил вечер его памяти, Телешов, уже незадолго до смерти, все-таки пришел, чтобы сказать слово о своем друге, большом русском писателе. Опираясь на палку, поднялся он на трибуну, надел очки и выполнил свой писательский долг.