День летел за окном, его было мало, этого длинного итальянского дня с таким же долгим закатом над Средиземным морем. Вторично почтальон принес тяжелую почту: опять книги, письма, газеты; опять рукописи начинающих авторов; опять искания, вопросы, сомнения. И была какая-то ревнивость в том, как уводил Горький гостя из общего круга семьи в свою комнату, — не все еще он спросил, не все выведал.
— А что делает Пришвин? Вот прислал мне недавно свою книжку. Положение литератора, батенька, сейчас не то, что в прежние времена... страна читает. У меня есть справочка о тиражах Госиздата.
И справочка на нужном месте, под рукой, и знакомым почерком сделаны на ней пометки, вписаны имена забытых писателей прошлого века, которых обязательно надо переиздать: память у Горького огромная, поражающая, даже пугающая иногда энциклопедичностью, словно выштудировал он назубок имена и цифры. Тиражи Госиздата небывалые, и согнутым указательным пальцем Горький с довольством расправляет усы. С литераторами у него особая, любовная, проникновенная переписка, и когда сухие его пальцы постукивают по столу, кажется, что он вопрошает:
— Ну, а вы что сделали для народа, молодой человек?
— Вот, говорят, какой-то чудак изобрел замечательную счетную машину... наш русский чудак, изобретатель, — говорит Горький растроганно. — Удивительная, знаете ли, наша страна, что ни день, то новое изобретение. Вот что значит, когда народ разбужен для действия, батенька...
В большом и шумно населенном доме Горький показался мне одиноким. Одинокая фигура этого труженика, первым начинавшего рабочий день, с самого раннего часа склонялась за большим столом в кабинете, скорее похожем на просторную залу. Она была почти затеряна в нем, эта сухая фигура, с худыми, длинными, скрещенными под столом ногами, с двумя врезанными над переносицей морщинами, с большими роговыми очками, этой единственной данью возрасту, и с неутомимой рукой, наносящей знакомые, широко отделенные одна от другой строчки с раздельными буквами... И собачонка, лежавшая возле его ног, оживлялась, прислушиваясь к восторженным интонациям хозяйского голоса, — маленькая итальянская собачонка с российской кличкой Кузя.
Отягощенные плодами, дремали под вечер апельсиновые деревья в садах.
— Богатейшая земля, — сказал Горький с завистью, — два раза в год приносит урожай. — Казалось, он хотел добавить: «Эх, нам бы такой климат!»
Но это была все же чужая земля, и Горький оттягивал расставание с гостем: может быть, еще что-нибудь узнает он от него о далекой Москве. На площадке лестницы и у калитки забора мы дважды простились с Горьким; он словно хотел сказать еще самое главное, что должен был я передать по возвращении в Москву.
Я вернулся в свою комнату и остался один. Ветер продувал ее насквозь, и стекла в окнах дрожали. Книга, подаренная на прощание Горьким, как бы сама открылась на рассказе «Отшельник». Это был рассказ, написанный с чудесным мастерством и словно широко дышавший степью. Я прочел его, исполненный нежности к Горькому, и соррентская ночь с ее беспокойным сирокко не показалась мне чуждой, ибо рядом был Горький.
Утром, спускаясь по той же дороге к морю, я взглянул на дом Горького. Ставни на окнах еще были закрыты, но с поворота дороги я увидел раскрытое окно рабочей комнаты Горького. Горький, наверное, уже работал в этот утренний час. Скрестив под столом свои длинные ноги, знакомо наморщив переносицу, с двумя складками, надев роговые очки, он выводил трудолюбивой рукой ровные строчки с раздельными буквами. Это был труд писателя, который, куда бы его ни закинула жизнь, ни на минуту не расстается с пером.
Ветер утих, и апельсиновые деревья с их нежно рыжеющими плодами неподвижно стояли в садах. Море и небо были одного цвета, слитые тонким, еще не поднявшимся туманом. Город Сорренто спал. Белая, сухая пыль едва начинала дымить под колесами. Трудовое утро Горького было в полном разгаре.
ПАВЛОВ
Павлов зорок, стремителен, свеж. Он как бы принес на своих крепких, не согнутых старостью — он давно победил старость — плечах холодок солнечного осеннего дня.
Начало ноября, но Ленинград залит светом, первый игольчатый ледок затянул каналы, и вдоль темной, полноводной в эту пору Невы голубые стекла окон, отражающих небо, сияние, блеск. Полукруглая комната в психоневрологическом диспансере, где происходит одна из прославленных «павловских сред». Белые халаты врачей, стерильность в воздухе, тронутом, может быть, запахом эфира, как всегда в помещении, соседствующем с палатами для больных. Борода Павлова аккуратно расчесана, усы распушены, — есть какое-то неуловимое щегольство в этой кустатости, — на белом халате остро заглаженные складки: Павлов во всем блеске своей собранности, свежести мышления готов пуститься в очередное познавательное плавание.