В русской литературе не будет забыт своеобразный голос Пришвина, родная природа не обойдется без поэтического рассказа о ней неутомимого ее прославителя. Слушая музыку Чайковского «Времена года», мы как бы листаем книгу о нашей русской природе; читая книги Пришвина, мы в свою очередь как бы слышим музыку о всех временах года, а к этому человек никогда не перестанет возвращаться.
ОБ АЛЕКСАНДРЕ ФАДЕЕВЕ
Внешний облик Александра Фадеева был чрезвычайно пластичный. Высокий, всегда строго подобранный, с красивой, отлично посаженной головой, с серебряными волосами, оттенявшими розовый молодой цвет кожи, проходил он среди нас, и им нельзя было не любоваться. Казалось, он не несет на своих плечах возраста: так легка его походка. В летние утренние часы, когда люди поеживаются от холодка и трава мокра от росы, проходил не раз он от пруда в дачной местности, где жил, с полотенцем на шее, столь дышащий свежестью, что становилось почти завидно. Он рано поседел, но седина эта словно не имела никакого отношения к его годам: она просто казалась подробностью его красивого облика.
У Фадеева было множество друзей. Писатели тянулись к нему не только потому, что долгие годы он был в руководстве Союза писателей, но и потому, что при всей сложности своей натуры он был во внешних проявлениях прост и очень располагал к себе.
С Александром Фадеевым я дружил немало лет. В общежитии для многих из нас, в том числе и для меня, он был Сашей, и это милое сокращенное имя определяло отношение к Фадееву широчайшего круга писателей. С Фадеевым меня особенно сблизило то, что я дважды длительно побывал на Дальнем Востоке и немало написал об этом. Любовь Фадеева к Дальнему Востоку относилась к того рода первой любви, которая, по слову поэта, никогда не ржавеет. Суть не только в том, что с Дальним Востоком Фадеева связывали первые, самые свежие впечатления юности, его первая борьба за великую правду Советской страны. Нет, самый воздух Дальнего Востока, его природа, широта его людей, дыхание Уссурийской тайги, великолепные по размаху и красоте ландшафты — все это глубоко лежало в душе Фадеева.
В 1935 году, оказавшись на Дальнем Востоке и редактируя журнал «На рубеже», он пишет оттуда письма, полные любви к родному краю.
«...В день нашего приезда в Хабаровск редактор «Тихоокеанской звезды» послал тебе телеграмму с приглашением приехать на Д. В., а я (также телеграфно) сообщил тебе свой адрес. Получил ли ты сие и как намерен поступить? Нас встретили здесь исключительно тепло. Распечатали в газетах биографии, отрывки, портреты... Я уже путешествовал по глухим пограничным районам Амура и насмотрелся не мало интересного. Скоро наступит зима — пора охоты, — и я могу гарантировать тебе прекрасную вылазку в тайгу. Скорей кончай свой роман и приезжай...»
Он ждет писателей, которые должны этот край прославить, его «Разгром» был только заявкой в нашей литературе на широкую тему о Дальнем Востоке.
«Я в середине июля уеду на Камчатку до конца августа», — пишет он в другом письме. «Как хорошо было бы спутешествовать вместе. Если не успеешь к этому времени, приезжай в сентябре — в это время в крае прекрасная погода и хорошая осенняя охота». «По газетам вижу, что ты никуда не уехал, а к нам тоже почему-то не едешь, — продолжал настаивать он еще в одном письме. — В частности, не двинешь ли со мной в конце марта или в начале апреля на Камчатку?»
Я был занят другой работой и жалею до сих пор, что не внял тогда призыву Фадеева и не провел с ним на Дальнем Востоке несколько месяцев, которые, конечно, остались бы в памяти на всю жизнь.
Меня всегда располагала к Фадееву его страсть к литературе и ее знание. Как-то, уже в давние годы, придя ко мне и проведя у меня почти целый день, Фадеев вдруг по какому-то поводу сказал восхищенно:
— А все-таки никто лучше Пушкина не сумел передать нарастающей душевной тревоги. Ты только послушай, как это звучит:
и он прочел добрые три страницы из «Бориса Годунова», почти весь диалог между Григорием и Пименом, тут же добавив, что и у Алексея Константиновича Толстого тоже хорошо передано нарастание душевной тревоги. И за «Борисом Годуновым» Пушкина последовал «Царь Борис» Алексея Толстого, целый монолог, который, нисколько не затрудняясь и не напрягая памяти, прочитал Фадеев. Я предположил тогда, что он пишет историческую пьесу и поэтому начитался исторических драм за последнее время. Он стал смеяться совершенно по-детски — он смеялся всегда заразительно, непосредственно, именно как-то по-детски.