— Нет, исторических пьес я не пишу и не собираюсь писать. Хочешь, могу почитать и из Блока?
И, помнится, он прочитал еще отрывок из «Возмездия».
Как это часто бывает у людей серьезных и много думающих, детское оказывается в большой степени им присущим. Однажды у меня были затруднения с изданием одной из моих книг. Фадеев взялся прочитать ее. Вскоре он позвонил мне по телефону и попросил зайти в Союз писателей.
— Слушай, — сказал он сразу же, как только я вошел в комнату, — у тебя в романе есть серьезная ошибка. Ты пишешь, что грибы «пыхалки» ядовиты... это совершенно неверно. Молодые пыхалки съедобны, они ядовиты только, когда вызревают споры.
Конечно, у Фадеева были еще и другие замечания, более существенные, но было как-то необычайно мило, что он начал с грибов. Грибник он был отличный. Мы совершили с ним не одну экскурсию по лесам в Переделкине, когда оно еще не было застроено и когда, действительно, густые леса окружали первые два десятка только что построенных дач.
Он любил жизнь, людей, природу, книги, стихи; любил песни — и сколько раз приходилось видеть его поющим в кругу литераторов. Фадеев много и неутомимо работал: читал книги, рукописи, писал рецензии, выступал как критик, выступал как оратор. Но при всем многообразии своей деятельности он всегда сетовал на то, что мало написал. И в то же время он был человеком большой трудоспособности. Я помню годы, когда он писал «Молодую гвардию». Он жил одиноко на своей даче, и мы встречались нередко на станции или в поезде: в те годы он почти не пользовался автомашиной. Иногда в его руках была тяжелая кошелка с овощами: он отвозил выращенные им овощи матери в Москву. Он писал свою книгу в затворничестве, мало видясь с людьми. Но, может быть, для писателя важно не столько увлечение работой, сколько выработанная привычка писать ежедневно, пусть это будет хотя бы несколько строк. По своему темпераменту, опыту и таланту Фадеев, конечно, должен был написать значительно больше, чем написал, и он всегда сознавал это.
Придя как-то ко мне, он захватил с собой одну из своих книг: это был второй том так и не законченного романа «Последний из удэге».
— Видишь, какая штука, — сказал он иронически, — везу, везу и никак не могу свезти романа, — хотя в действительности это огорчало его.
Он раскрыл книгу, задумался и сделал после обращения по имени надпись:
«...второй том затяжного труда со старинной симпатией и с большим сожалением, что не могу подарить первый за отсутствием переизданий».
Потом, поглядев в окно, за которым стоял хмурый мартовский день, дописал:
«Москва. Рано тает снег. И это очень забавно. Ал. Фадеев (эсквайр). 7.III.41 г.»
— Почему же забавно, что рано тает снег? — удивился я.
— Конечно, забавно, — ответил он, не задумавшись. — Он уже серый, то есть он белый, но уже серый и весь изъеденный.
Фраза была не очень складной, и Фадеев засмеялся.
Впоследствии, раскрыв «Молодую гвардию», я в первых же строках прочитал такую же не очень складную, но прелестную фразу в описании Ули, как выглядит водяная лилия:
«...ведь она не белая, то есть она белая, но сколько оттенков — желтоватых, розоватых, каких-то небесных, а внутри, с этой влагой, она жемчужная, просто ослепительная...»
Шли годы, и между тем молодым Фадеевым, который носил скромную гимнастерку и был весь еще овеян дыханием гражданской войны в тайге, и Фадеевым сегодняшним лежала уже целая жизнь, сложная, требовательная, много изменившая в натуре Фадеева. Пришла и писательская слава. Трудно вспомнить пример такого успеха, какой имела «Молодая гвардия». Фадеев завоевал этой книгой сердца молодых, ибо книга зовет к подвигу и показывает, что подвиг прекрасен; он завоевал и сердца людей старшего поколения, напомнив им об их молодости.
На книгах Фадеева всегда лежит отсвет влияний русских классиков, будь то Лев Толстой или Гоголь, и отсвет этот прежде всего говорит о глубочайшем преклонении Фадеева перед гигантами русской литературы. Фадеев был настоящим писателем: он понимал труд писателя, как понимал и путь писателя со всеми его сложными извивами и неизбежными срывами. И, конечно, найдется множество литераторов, которым Фадеев помогал в трудных случаях, помогал сочувственно — и добрым советом, и поощрительным отзывом, решавшим при авторитете Фадеева многое и практически. Он ценил писательскую дружбу, особенно если дружба эта зародилась в те годы, когда только стекались писатели, которым суждено было стать основоположниками советской литературы. Я вспоминаю, как покойная Лидия Николаевна Сейфуллина сказала однажды: «Я не сирота, пока существует Саша Фадеев», и Фадеев, действительно, с вдумчивой нежностью заботился и о Сейфуллиной, и об Александре Яковлеве, писательские судьбы которых были не из легких.