Те времена, когда Фадеев появлялся запросто, давно миновали: слишком много стало у него дел и слишком сложной и противоречивой стала его жизнь, и он сам глубоко и мучительно сознавал это; но в душе он оставался тем же писателем, который входил в литературу свыше тридцати лет назад, находил первых друзей, встречал первых соратников, побратавшись с ними писательской дружбой.
Проходя как-то мимо дачи, в которой я живу, он увидел меня сквозь забор и зашел в сад.
— Не помню, подарил ли я тебе свою последнюю книгу? — спросил он.
Книги он мне не дарил, но она у меня была. Мы поднялись наверх в мою рабочую комнату, он сел за стол, и какое-то мучительное напряжение, похожее на судорогу, свело на миг его лицо: впоследствии, наблюдая за ним, я заметил, что он всегда как-то судорожно стискивает зубы, когда пишет.
Фадеев открыл свою книгу «Молодая гвардия» и после обращения по имени написал: «на добрую, добрую память», сделав тем самым надпись как-то пространственной и почему-то грустной. Так и стоит она ныне на моей книжной полке, эта книга Фадеева, и надпись, сделанная свыше десяти лет назад, звучит так, как если бы он сделал ее только вчера...
Обращаясь к биографии писателя, мы прежде всего говорим о том, что им создано. Мы радуемся в книгах Фадеева их утверждению жизни, их призыву к мужеству, и можем только сожалеть о том, что его личная судьба оказалась в разногласии с этим высоким призывом. Но хорошо знать, что молодость, с которой связано обновление жизни, всегда услышит в книгах Фадеева голос писателя, призывающего к воле и мужеству. Будущий молодой читатель, добрый потомок, обратит слова благодарности к писателю тридцатых—пятидесятых годов нашего великого и трудного века, к Александру Фадееву. Он увидит его в воспоминаниях современников веселым и жизнелюбивым, он услышит его запевку в песне о великих днях устроения государства нашего и вместе с ним повторит слова из его книги:
«Как хорошо могли бы жить люди на свете, если бы они только захотели, если бы они только понимали!»
В майский жаркий день простились мы с Александром Фадеевым. Воробьи трещали в молодой зелени деревьев так, что по временам заглушали прощальные слова, и большая тяжелая пчела заползла в лилию, лежавшую на груди писателя, и затеребила мохнатым рыльцем и лапками обсыпанные сладкой пыльцой тычинки...
По силе жизни это могло быть одной из страниц книг Фадеева.
ЮРИЙ ОЛЕША
Любимым писателем Карла Антоновича Олеши был Данилевский. В номере-квартирке при гостинице в Гродно, которой Карл Антонович заведовал, было всегда сумрачно от табачного дыма. Он курил папиросу за папиросой и почитывал в свободное время Данилевского. По внешности он был так схож с сыном, что всегда можно было представить себе, каким будет Юрий Олеша в старости.
Родители Олеши жили долгое время в Польше, в той ее части, которая была отторгнута от России после первой мировой войны. Мне привелось быть в Гродно, когда восстанавливалась историческая справедливость и исконные земли Западной Белоруссии возвращались ее законному владельцу. Родителей, в силу всех этих условий, Юрий Олеша не видел многие годы.
— Вот теперь у вас будет возможность повидать Юрочку, — сказал я старику. — Теперь он к вам непременно приедет.
Карл Антонович затянулся толстой, с указательный палец, папиросой, подождал, пока дым осел в его порыжевших от никотина усах, и сказал с сомнением:
— Едва ли. Вы не знаете нашего Юрочки. Так просто он не приедет. Не потому, что он плохой сын, — добавил он тут же, — а потому, что это Юрочка. Он в гимназию ходил по определенным камешкам, и если сбивался, то возвращался назад. «У меня сегодня будет невезучий день, — говорил он. — Я не хочу схватить двойку». Надо знать нашего Юрочку, — добавил старик философски.
Вернувшись в Москву, я рассказал Юрию Олеше, что встретился с его родителями в Гродно. Я выразил уверенность, что он к ним поедет.
— Не сейчас, — сказал Олеша. — Я поеду к ним, когда у меня будет слава и много денег, чтобы весь город говорил: к Олешам приехал сын.
— Но ведь этого может не случиться, Юрочка, — сказал я осторожно.
— Вы думаете? — Он посмотрел на меня с сомнением. — Почему вы так думаете?
Он был действительно убежден, что только такой его приезд может порадовать родителей. Мне кажется, он всю свою жизнь ждал, что случится что-то неожиданное, великолепное, как подарок судьбы. Он любил гиперболы и говорил афоризмами; он не придумывал их, они рождались органически из самой системы его мышления. Были органическими для него и гиперболы. Если слава — то мировая, если деньги — то много, если удача — то во всем. Но и того и другого было в его жизни мало, и главным образом по его неорганизованности: распределять время он не умел.