Он появлялся повсюду — невысокий, с умными глазами, насмешливый, всегда словно что-то придумывавший по пути, и хотя иногда имя его не звучало годами, он был все же цементной кладкой советской литературы, доказав, что пусть немного, но зато хорошо, а это остается... Он дорожил званием писателя больше, чем показывал это.
Меня не было в Москве, когда Олеша умер. Бродя по ночным улицам Копенгагена, мы с писателем Э. Г. Казакевичем говорили об Олеше; мы вспоминали его; мы оба почти одновременно сказали, что его будет недоставать в нашей личной жизни, как его будет недоставать и в советской литературе. У него был свой голос, свое мышление, свой характер: этого достаточно, чтобы писатель остался. Олеша остался именно таким, каким мы его знали не одно десятилетие, — ироническим, острым, любящим кипение ума, холодные его наблюдения и горестные заметы сердца. «Надо знать нашего Юрочку» — таким мы его знали, и хорошо, что он был именно таким, что с его единственной книгой связан целый период нашей литературы.
Литературной оседлости у Олеши не было, он всегда куда-то шел, бросить якорь было не в его неугомонной натуре. Пусть таким он и останется и в нашей памяти, и в нашей литературе — только все куда-то идущим... движение всегда лучше остановки. А если у писателя к тому же есть острое зрение, неудовлетворенность собой, нераскрытые замыслы, целая толпа таких замыслов, то счет ведешь не только тому, что он уже сделал, а и тому, что мог бы он сделать.
АЛЕКСАНДР ЯКОВЛЕВ
Александр Степанович Яковлев обладал удивительной способностью выискивать во всех явлениях жизни радости. Он отметал все случайное, зачастую грубое и искажающее жизнь и оставлял для себя только чистую гамму красок. Его жизнелюбие было в такой степени органическим, в какой, скажем, дерево или растение берут от земли все питательные соки, способствующие росту и цветению.
Необычайна и поучительна судьба этого сына неграмотного маляра из Вольска. Он прошел все своим путем, самоуком, с поразительным упорством одолевая ступень за ступенью жизнь. Одна из его автобиографических книг так и называется «Ступени». Я редко встречал человека такой душевной чистоты и расположения к людям, каким был Александр Степанович. Он жадно искал в человеке лучшее, как всю жизнь и сам стремился к лучшему, к самоусовершенствованию. Он прошел тот сложный путь русского интеллигента, который поднялся из самых низов и поставил перед собой трудную задачу наверстать в своей личной жизни все то, что было пропущено в его роду предыдущими поколениями.
Человек земли, жадно любивший природу в ее нетронутом виде (он даже сад при своей даче не возделал, чтобы все оставалось в первобытности), он был в курсе всех великих работ по изменению природы, радовался и восхищался ими, особенно если дело касалось родной ему Волги. Он был певцом Волги, с Волгой для него были связаны не только первые радости, но и весь тот большой жизненный путь, который он прошел, жадно читая книги, неутомимый в деле самообразования, не пропуская ни одного дня, чтобы не узнать для себя что-либо новое.
Мне привелось уже после его смерти просматривать книги из его обширной библиотеки. Не было ни одной области знаний — будь то философия, естествознание или даже статистика, — которая отсутствовала бы в этом собрании книг. Но это были не просто прочитанные книги. Все наиболее важное было в них подчеркнуто, они были проштудированы, он вел с ними беседу, и хотя это противоречило моему отношению к книге — имею в виду карандаш, — я не мог не восхититься той служебной ролью, какую выполняли для Александра Степановича книги. Но особенно поразительным в этой библиотеке было собрание книг по Волге и Поволжью. От старых путеводителей до сегодняшних планов Большой Волги, от альбомов с фотографиями XIX века до строительства Куйбышевской или Сталинградской гидроэлектростанции — все было в этом собрании, и можно порадоваться, что этот раздел библиотеки Яковлева почти целиком находится ныне в библиотеке Центрального дома литераторов.
Он любил мир, огромный, солнечный, полный расцвета мир. Образ жизни Яковлев вел такой, какой обычно мало свойствен литератору. Он вставал на рассвете, зачастую затемно, сам готовил себе скромный завтрак и садился за работу. Его рабочий день продолжался с перерывами от утра до вечера, и число написанных им книг — и романов, и рассказов для детей, и пьес, и очерков — огромно. На его даче под Москвой, где он месяцами жил один, вокруг него образовался своеобразный мир птиц, которых он прикармливал, и когда Александр Степанович говорил о птицах и зверях, казалось, что он посвящен в самые заветные их тайны, и во всяком случае птицы не боялись его. Он любил рассказывать о синицах или снегирях, в зимнюю пору находивших корм на его балконе, или о первых прилетах грачей, о повадках певчих дроздов. Познания его в этой области были огромны, как познания и в других областях, и каждый раз, нуждаясь в той или иной справке, я безошибочно обращался к нему: он знал, где и когда цветут те или другие цветы, когда прилетают и улетают те или другие птицы, какие звезды видны на небе в ту или иную пору года. Эта неутомимая страсть к познаниям влекла его в поездки по Советской стране, и где только не побывал этот неутомимый и прославляющий жизнь человек: то он принимает участие в арктическом походе на «Малыгине», то он на родной ему Волге, то он пишет, запершись в комнате гостиницы для инженерно-технических работников в Сормове, историю старейшего завода, то еще откуда-нибудь появляется на страницах газет его очерк или корреспонденция. Все интересно, жизнь разнообразна, надо возможно больше узнать ее, ездить, встречаться с людьми и по возвращении в Москву не переставать восхищаться и людьми и их делами.