Эта жадность имела, однако, и свои отрицательные стороны: Яковлев разбрасывался. Ощущая потребность возможно полнее рассказать о том, что его волнует, он, не кончив одного романа, принимался за другой, писал их одновременно, чего, бесспорно, нельзя делать, или, увлекшись историей завода, на долгие месяцы забрасывал свои основные работы. Это, конечно, приводило зачастую к срывам и разочарованию. Недовершенных работ после Александра Степановича осталось множество, и он сам признавал незакономерность огромной траты творческих сил, находившихся иногда в несоответствии с его физическими силами.
АЛЕКСАНДР ЯКОВЛЕВ
Книги Яковлева в большой степени автобиографичны. Его основной темой было становление человека в ту сложную и переломную пору, движение которой дала Октябрьская революция. Его книги «Октябрь», «Повольники», «Человек и пустыня», «Огни в поле», «Ступени» посвящены в основном этой теме. Как человек глубокой души, Яковлев особенно любил детей. Он написал для них множество книг, и им же посвящена его отличная пьеса «Павел Морозов». В кругу детей он расцветал. Он никогда не подделывался к детской психологии, и поэтому его книги для детей полны сердечности и искренности.
Следует все же особо сказать о его книге «Октябрь». Книга эта в советской литературе была первой о великих событиях Октября. Она была написана в ту пору, когда большинство писателей еще не подошли вплотную к теме совершившихся событий и когда эта тема казалась до чрезвычайности сложной. Книга Яковлева, описывающая Октябрьские бои в Москве, — книга страстная и взволнованная, — была написана о человеке, который, не найдя для себя путей и приняв участие на стороне врагов, осознает правду свершившейся революции. Ныне, когда о днях Октябрьской революции написано уже много томов, книга Яковлева, естественно, не может звучать так, как когда-то звучала; сам автор, конечно, многое пересмотрел бы и иначе написал бы свою книгу. Но, обращаясь к первым шагам советской литературы, «Октябрь» Яковлева не сбросишь со счетов.
Книга эта была для Яковлева путевкой в литературу; свою журналистскую деятельность и неудачи первых попыток писаний он сам определял для себя лишь подступами к главному: со всей страстью и верой в великое назначение литературы он хотел стать русским писателем. И следует поразиться упорству, с каким этот человек, пришедший в литературу уже в зрелом возрасте, пробивал для себя трудную дорогу: неудач у него было много. Однажды в беседе, не сразу подобрав слова, чтобы они не показались выспренними, он сказал мне:
— Знаешь, ни на какие профессии в мире я не променял бы профессию писателя... трудно, бьешься, по временам приходишь в отчаяние, но ведь дело-то какое светлое!
Познавший много, прошедший большой путь жизни, Александр Степанович был в такой степени стеснителен и скромен, что эти его пленительные качества некоторые поверхностные люди принимали за невыразительность. Он очень плохо умел говорить, спотыкался на словах, растягивал их, смущаясь сам, что плохо говорит, и эту своеобразную яковлевскую речь некоторые склонны были отнести к той же невыразительности; однако в его тугих словах было всегда много глубины, знаний и особенно его большой души. Без души он ничего не умел делать. Краснобаю легко было отмахать целую речь, Яковлеву трудно было каждое слово. Он знал цену слова, и не понимать этого в Яковлеве могли только неглубокие люди. Но зато в личной беседе он раскрывался, раскрывался большой и сложный мир этого скромнейшего человека, его высокие требования к нравственному облику людей, его бережливое и — можно без затруднения применить это старомодное слово — святое отношение к писательскому делу.