Искусство литературы было для него теснейше связано и с другими видами искусства. Он понимал живопись, долгие годы собирал произведения живописи, не пропускал почти ни одной выставки, и некоторое время у него была целая картинная галерея. Искусствоведы считали его в деле понимания изобразительного искусства своим человеком. В его скромной квартире висели картины и Репина, и Левитана, и Поленова, и Врубеля; он никогда не уставал восхищаться живописью, и более постоянного посетителя и Третьяковской галереи и очередных выставок трудно было представить себе среди писателей.
Эта широта охвата явлений шла, конечно, от широты духа, иначе это и не может быть. Мир для Яковлева был беспределен, красота мира проявлялась во всем, и, человек впечатлительной души, он не переставал восхищаться и радоваться. То он побывал на Волге и рассказывает о ледоходе у Вольска, о пробуждении волжской весны; то, вернувшись из Сормова, не устает восхищаться выпускаемыми старинным заводом судами; то он совершает поездку на электровозе под Новосибирском и, вернувшись, уже тяжело больной, говорит о великолепии этого движения, и кажется, что, проживи еще сто лет, он не постареет душой, отзывчивой ко всем явлениям жизни.
Он неизменно восхищался любым проявлением трудолюбия писателя, сам неутомимый труженик. В своих письмах из Москвы в тяжелые годы войны он писал мне на фронт:
«Встречаюсь со многими. Вчера был у Пришвина — он читал нам троим свою новую повесть «Ключи правды». Хорошо! Вышла в свет в «Сов. писателе» его книга «Лесная капель». Очаровательная книга! Если увидишь где, купи, укради, но имей у себя постоянно. Не книга, а озон. Еще был у Сергеева-Ценского — он спешит закончить роман... Вот работает старец! Нам, «молодым», у него следует поучиться. Так же замечательно работает другой старец — Вересаев. Закончил перевод «Одиссеи» и «Илиады». 27000 стихов!.. Это будет вклад в русскую культуру».
В другом месте, говоря о войне, он пишет: «...в такое трудное время писатель должен быть с народом, выносить все лишения, дышать одним с ним воздухом», — и тут же сообщает, как много он работает и как все-таки главное не дается ему.
Судьба русских писателей в прошлом всегда волновала его, и он никогда не переставал ужасаться, какая малая мера времени была им отведена для жизни. Он любил жизнь, хотел, чтобы человек жил долго, много сделал; он сам мечтал о долголетии.
— А интересно жить... нет, нет, надо обязательно подольше пожить, жизнь прекрасна.
Александр Степанович Яковлев принадлежит к тому поколению литераторов, которые начинали советскую литературу. Он был несколько старше многих из нас по возрасту и вступил в литературу, имея за плечами опыт журналиста. В своей автобиографии он пишет, что был и телеграфистом, и почтовым чиновником, и студентом историко-филологического факультета, и журналистом, и санитаром, уйдя добровольцем на фронт в первую мировую войну. Он шел сложным путем, свойственным многим ищущим людям в ту смутную эпоху, которая предшествовала Октябрьской революции. Сил было много — нравственных неистраченных сил, — но, как и для ряда людей, не уяснивших для себя правды освободительной борьбы рабочего класса в России, путь этот был полон бросков в ту или иную сторону, и когда свою автобиографию, написанную в 1925 году, Яковлев заключает словами: «Россия, человечество и человечность становятся моей новой религией», — это означает, что он нашел наконец свою цель и выверил для себя трассу своего жизненного пути.
Они доказал это во все последующие годы своей литературной работой. Всюду, где только мог, он успел побывать, обо всем, что попадало в поле его зрения, он писал, радуясь росту родной страны, восхищаясь делами ее народа, определяющими судьбы огромной части человечества. Теплота писательской души остается в книгах. Эта теплота ощущается в каждой строчке, написанной Яковлевым. Он по своей органической природе не мог и не умел писать неправды. Я вспоминаю, как, прочитав однажды одну неискреннюю, хотя и на остро-современную тему, притом с писательской умелостью написанную книгу, он сказал мне, ужасаясь и, как обычно, не сразу подбирая слова: «Понимаешь... но ведь это что же... это ведь все выдуманное, ну, право же, ну, не может же писатель так писать». Он умел с такой же страстью возмущаться, как и восхищаться. В его внешне сдержанной натуре, натуре самовоспитанной, обузданной, — а он умел себя обуздывать, — таились стиснутые силы страстного, поистине волжского темперамента. Волга, как это мы знаем на примере не одного великолепного волжанина, будь то Горький или Шаляпин, — сама по себе располагает к широте, к ощущению природы, к могучему внутреннему движению. Яковлев был из числа волжских натур. Но любое буйство души он умел смирять поразительной дисциплиной самовоспитания. Просматривая книги из его библиотеки, я прежде всего находил в них подчеркнутые Яковлевым места, касавшиеся силы воли и ее воспитания. Только в личной беседе он иногда не сдерживал себя, чуть косноязычно выражая возмущение той или иной фальшивой нотой в литературе или несправедливостью.