Он очень похож на Дарвина огромным лбом с жемчужными остатками волос вокруг могучего черепа. Но самое примечательное в нем — это уши. Громадные, как у Толстого, коричневые, слушающие мир. Он оглядывает аудиторию, полный душевного равновесия, как бы с довольством ощущая движение жизненных сил в себе. И еще — самое примечательное в Павлове, что счет времени, когда подытоживают годы, остался где-то далеко позади. Павлов — аналитик прежде всего в отношении самого себя. Он строго проверяет каждый свой жест и каждое свое слово, не давая ни малейшего попустительства старости: он раздраженно отмахивается, когда выскочило вдруг не то слово или когда что-то на миг он запамятовал; к этим шалостям памяти он относится безжалостно, противоборствуя всеми силами старческому ослаблению внимания. Приходят в движение руки. Жест Павлова напоминает какую-то мнемоническую азбуку, нечто вроде морского кода. Вот Павлов побуждает к вниманию — поднят указательный палец руки; Павлов показывает связь событий, железную логику фактов — соединяются концы пальцев рук; Павлов выжидает — обе руки отдохновенно закинуты за спинку дивана, на котором он сидит.
На сегодня — изучение биографии одной психически поврежденной личности. Истерия. Да, да, законченная истерия. Жизненная повесть женщины связана с чувством. Она любила человека, он стал ее мужем. Потом он уехал в Свеаборг, они разошлись. Врач читает ровным, протокольным голосом. Павлов слушает. Он слушает, как следователь, логически связывая цепь событий, с напряженным вниманием. Изредка он перебивает: «Позвольте, позвольте! Когда это было — до отъезда мужа или после отъезда?» Получив разъяснение, он удовлетворенно и нетерпеливо побуждает к дальнейшему: «Нуте‑с, нуте‑с...»
Излагаемая биография обретает строгий рисунок. Павлов как бы расправляет ниточки, развязывает узлы, упрощает события.
Однажды больной показалось, что она увидела своего бывшего мужа где-то на улице Ленинграда. Она вернулась домой в смятении. С этого дня началось психическое повреждение — она стала бояться пространства.
Павлов прерывает:
— Позвольте-с... когда произошла эта встреча? Когда больной показалось, что она встретила мужа? Время года, днем или вечером?
— В октябре, перед вечером.
Он в полном удовлетворении кивает головой. Именно вечером, он так и предполагал. Ленинград — город туманов в эту позднюю пору осени. По ту сторону Невы начинаются бесконечные линии Петербургской стороны или Васильевского острова. Павлов хорошо, почти с художественным воображением, представляет себе, как можно в Ленинграде перед вечером — осень, дождь, все расплывчато — принять случайного человека за того, встречи с кем боишься и хочешь ее избежать.
— Ну, а скажите, не случалось, например, чтобы он ее бил, этот самый муж, который уехал в Свеаборг?
Врач на минуту прекращает чтение.
— Да, однажды была такая грубая сцена... он ее ударил, даже побил.
Павлов доволен. Его пальцы поигрывают. Кажется, улыбка раздвинет сейчас его губы под седыми усами. Разорванные ниточки связываются: вот оно, начало психической травмы, истоки истерии. Далее все развивается в логическом порядке, приведшем к сегодняшнему состоянию больной. Павлов начинает обратную расшифровку прочитанной биографии. Он распутывает сложное накопление фактов, как распутывают узловатый комок спутанной бечевки, терпеливо высвобождая концы. И вот все поставлено на свои места, все для Павлова в известной степени ясно, связь жизненных явлений восстановлена. Мир вокруг как бы становится шире. Можно ли услышать ход времени? Оказывается, можно. Можно ли приоткрыть створки психической жизни человека в такой степени, чтобы жизнь эта прошла перед взором, как лента в кино? Оказывается, можно. Вот он, великий испытатель, с этим огромным лбом, с поигрывающими пальцами рук, с довольной усмешечкой, затерявшейся в плоско расчесанных усах, — он может это. Павлов действен в такой степени, что понятие «старость» находится в разительном противоречии с его личностью. Он весь в жизни, в действии, в ясности точнейшего мышления. Впоследствии его ученики рассказали, что только потеря сознания помешала ему сообщить окружающим о всех изменениях, которые происходили в нем перед смертью; иначе Павлов оставил бы анализ агонии.