Почти каждое его письмо содержит ряд просьб общественного порядка: «Бунину я написал; Сухотину также; Вересаеву звонил, не дозвонился, сделаю это завтра; Подъячева, по-видимому, нет в Москве... Вам передаю Н. Д. Телешова, Зилова и Серафимовича» — все это были хлопоты о выпуске литературного сборника с общественными целями. «Сегодня у Кара-Мурзы ничего не будет: Толстые об этом уже извещены, пишу и Вам, чтобы Вы зря не пробежались к ним. Известите, в свою очередь, и Вы, если удастся, кого-нибудь еще», — хлопочет он в другом письме; московский адвокат и писатель Сергей Георгиевич Кара-Мурза собирал у себя еженедельно по вторникам писателей.
Но больше всего в письмах Новикова было восхищения перед природой родной ему Орловщины, где находил он не только темы для своих книг, но и чудесные истоки русской народной речи... «Доживаю здесь последние деньки и чувствую себя, как ученик перед концом вакаций. Природа, особенно воспринимаешь и воздух — чудесный здесь, и небо, и собственное классическое безделье, которое не покидает меня... Читаю письма Тургенева к графине Ламберт. Приблизительно посередине этой книги есть замечательные места».
Родные края, где Новиков родился, были для него неразрывно связаны с И. С. Тургеневым. Да и вся ранняя проза Новикова была создана под влиянием Тургенева, и даже некоторая ее старомодность была от воздействия тургеневского письма. Особняком стояли «Записки охотника». Родник чистейшей русской речи — он восхищал Новикова всю жизнь, толкнул его даже на специальное исследование «Тургенев художник слова». «...Любовью Тургенева к России, к ее природе и людям насыщена вся книга «Записки охотника». И эта великая любовь его не была любовью пассивной...» — заключает он свое исследование, указывая, что предвидением светлого будущего своего народа согрета эта «поистине неподражаемая книга». Но тут же Новиков строго предупреждает писателей-современников, в том числе и себя самого, что у «братьев-писателей» всегда должно быть «святое беспокойство» по отношению к собственному творчеству, и без этого вперед идти мудрено.
Это «святое беспокойство» было в большой степени присуще Ивану Алексеевичу, и именно это качество определяло в нем настоящего писателя, со строгой требовательностью прежде всего к самому себе и неуспокоенностью на всем его многолетнем литературном пути.
Почти на середине этого пути он встретился с Пушкиным. Его большой друг В. В. Вересаев тоже почти на половине своего творческого пути встретился с Пушкиным, и именно Пушкин во многом определил популярность и Вересаева и Новикова. «Пушкин в жизни» Вересаева и «Пушкин в изгнании» Новикова как-то закономерно заключили творческую деятельность обоих писателей, и светлый дух Пушкина обогатил их на долгие годы, можно сказать — до конца их жизни.
Придя как-то к Ивану Алексеевичу, я был чуть смущен, увидев возле письменного стола огромный мраморный бюст Пушкина, которому по размерам было место в большом зале, а не в тесноте писательской комнаты. Я несколько несмело сказал Новикову об этом.
— Нет, мне с Пушкиным не может быть тесно, — произнес Иван Алексеевич в такой степени безоговорочно, что казалось — огромный мраморный бюст только расширил собой пространство комнаты.
И как в свое время увлекали Новикова различные хлопоты по литературным делам, так увлекли его теперь хлопоты, связанные с Пушкиным, — будь то заседания пушкинской комиссии, всевозможные пушкинские вечера и изыскания пушкиноведов. В Великую Отечественную войну Новиков оказался на Урале, но и там образ Пушкина был его спутником: десятки и десятки раз выступал Новиков с чтением отрывков из своей книги о Пушкине, неутомимо собирая средства на постройку самолета «Александр Пушкин», который выполнил роль защитника родной земли. Для Новикова это было не только патриотическим делом; это было выражением всего внутреннего его существа. Он хотел служить народу, делал это в меру своих сил, но как определить степень участия того или другого писателя в пробуждении высоких благородных чувств у читателя? Когда снимаешь урожай, то не подсчитываешь, сколько семян было посеяно и какие из них дали всходы. Пусть на необъятных полях нашей литературы Новиков засеял — говоря столь близким ему сельскохозяйственным языком — хотя бы четверть гектара, но можно по справедливости сказать, что посеяны им были сортовые семена, а как известно, даже горсточка добрых семян может обеспечить будущие обильные урожаи.