Иногда вечером или даже почти в полночь раздавался телефонный звонок, и Новиков своим мягким, высоким голосом чуть стеснительно говорил:
— Ну конечно, опять я с просьбой.
Просьба была всегда о ком-нибудь, главным образом о человеке беспомощном, больном, о ком-нибудь из потомков того или другого писателя-классика или о старом литераторе. Здоровье уже не позволяло Новикову присутствовать на заседаниях Литфонда, в котором он столько лет работал, он передоверял свою заботу о людях другим, и не было ничего приятнее, чем позвонить Новикову после заседания и сообщить, что та или иная помощь оказана.
— Ну, слава богу, — говорил он облегченно, и казалось, что и весь следующий день будет освещен для него этой радостью.
Существует расхожая характеристика: «хороший человек», но характеристика эта далеко не простая, а весьма обязывающая. Понятие «хороший человек» может быть связано и с представлением о благодушии и незлобивости. Однако Новиков остро ненавидел все то, что ложно, неискренне и искажает образ человека; а в отношении работы писателя он был непримирим ко всему тому, что создано не путем самоотверженного, неутомимого труда, «святого беспокойства», а путем умелого деланья своей литературной карьеры. В последнем сборнике его избранных стихов в разделе «Арабески» есть не одна строка, направленная против карьеристов и дельцов.
В той большой книге, которая называется советской литературой, одним писателям принадлежат целые страницы, другим только строки. Но случается, что строки бывают значительнее многотомья. Иван Алексеевич писал свои книги честной рукой. Его «Пушкин в изгнании» останется в истории нашей литературы, останется и не одно из его глубоких по раздумьям стихотворений. А такое четверостишие может по праву украсить любую хрестоматию:
Силу, которую дала Новикову родная земля, всегда почувствуешь в его книгах, и, право, для творческой биографии писателя этого так много, что можно ничего и не прибавлять.
ВЕРА ФИГНЕР
В Вере Фигнер было очарование душевной чистоты. В маленьком, сухоньком теле этой восьмидесятилетней старушки была стиснута огромная воля. Ее душевная принципиальность и строгость поражали именно тем, что, пронесенные с далеких семидесятых годов, они только больше утвердились со временем. Такой была Вера Фигнер на протяжении всей долгой своей жизни. Двадцать лет провела она в казематах Петропавловской, а затем Шлиссельбургской крепости, но какую жесткую отповедь услышал бы тот, кто посмел бы назвать ее жизнь трагической! Жизнь, обращенная к одной цели, жизнь, обогащенная нравственным опытом, не может быть названа трагической. Двадцать лет заключения в крепости и двадцать лет не угасающего ни на миг духа, несломленной воли — вот итог этой жизни, богатой духовными радостями.
Для моего поколения эта маленькая старушка с ровным, слабым голосом, с аккуратным прямым пробором в редеющих молочных волосах казалась сколком истории. Фигнер ходила в народ, с ее именем связана «Народная воля», это уже не десятилетия, а — кажется — столетье назад... но Фигнер меньше всего могла жить лишь в мире воспоминаний и прошлого. Пока ее слабая рука еще водила пером, Вера Фигнер продолжала действовать. Нежным, аккуратным почерком с подписью без росчерка писала она письма, обращаясь с просьбой о книгах, которыми снабжала деревню, о чем-то всегда хлопотала, кому-то помогала, о ком-то заботилась. Она имела право на заслуженный покой, но находила покой только в действии. Бездействовать она не могла, это было не в ее природе. Свыше семидесяти лет она действовала, и даже двадцать лет заключения были для нее тоже действием, ибо только действенная душа могла сохранить в нетронутости свое нравственное начало.
Вера Фигнер когда-то писала стихи. Но стихи лишь как выражение лирического состояния души были ей несвойственны. Стихи, по традиции семидесятых или восьмидесятых годов, были для нее только разновидностью выраженного гражданского чувства. Она была очень скромна, и однажды понадобилось много усилий, чтобы уговорить ее прочесть какие-нибудь из этих стихов.
— Я ведь отрицательно отношусь к художественному значению своих стихов, — сказала она безжалостно. — Это, собственно, скорее мемуары, а не стихи. Так разве, в порядке воспоминаний. — Она задумалась, как бы перебирая в памяти обрывки прошлого. — Вот разве эти...