В. К. АРСЕНЬЕВ
На долю Владимира Клавдиевича Арсеньева выпало счастье сделать богаче наш мир. Человек огромного опыта, следопыт и ходок по земле, он не искал беллетристических вымыслов, чуждых точности его топографических записей. Но именно из точности его записей, приподнятых вместе с тем несомненно романтическим ощущением мира, возник образ Дерсу Узала, который давно в сознании наших читателей стал образом пленительной душевной чистоты; так с одним из героев документальной литературы, никогда не претендовавшей стать литературой художественной, случилось чудо: он стал спутником не одного Арсеньева, он стал спутником любого из нас.
Успех и известность пришли к Арсеньеву поздно. Замечательной книге «В дебрях Уссурийского края», которую можно десятки раз перечитывать, предшествовал ряд книг Арсеньева, изданных Русским географическим обществом, книг, превосходных по изложенным в них данным и наблюдениям, вроде «Китайцы в Уссурийском крае», но оставшихся в пределах специальной исторически-этнографической литературы, интересовавшей узкий круг специалистов. Удивительный ходок по земле, писатель, всегда искавший в людях лучшее, Горький, столь чуткий ко всему романтическому, признал в образе Дерсу Узала одну из самых привлекательных в литературе фигур. Именно в эту пору, уже на закате жизни, никогда не помышлявший о судьбе писателя, Арсеньев стал писателем так же органически, как органической была вся его жизнь.
Я познакомился с Арсеньевым в один из его приездов в Москву. Было в его сухощавой, подтянутой фигуре многое от строевого офицера, но еще больше от охотника. Его энергическое лицо с глубокими складками на щеках, глаза в том особенном прищуре, какой бывает только у людей, привыкших много смотреть вдаль, — моряков, летчиков, охотников, — подобранная оснастка сдержанного, привыкшего больше молчать, чем говорить, человека, — все это было того порядка, когда понимаешь, что не очень охотно пускает он в себя и по старой привычке — приглядываться к людям — должен Арсеньев хорошо раскусить встречного, прежде чем так или иначе раскрыться. Такие люди всегда кажутся несколько суховатыми, но внешняя эта суховатость обычно свойственна тем, кому пришлось со множеством людей встретиться, множество разнообразных характеров узнать и, вероятно, не в одном из них разочароваться, прежде чем набрести на удивительного гольда, на вселенскую душу Дерсу Узала.
Арсеньев пришел ко мне вечером после дня, полного утомительной московской беготни.
— Никогда не готовился быть писателем, — сказал он, внутренне, однако, довольный сложностью и разнообразием проведенного в Москве дня, — это, оказывается, весьма утомительно.
Но он был утомлен, как утомлен бывает путник, добредший наконец до источника. По всей своей природе Арсеньев был писателем, хотя и считал себя писателем специальным, военным, обязанным быть точным и документальным, как кроки́, которые он наносил в свою походную книжку топографа. Арсеньев принадлежал к тому типу неутомимых, никогда не успокоенных русских людей, какими были Пржевальский, или Миклухо-Маклай, или мореходы, вроде Невельского. Все молодые и зрелые годы прошли в скитаниях, в познавании жизни, в неустанных поисках того, что прежде всего должно служить интересам родного народа; эта сторона их деятельности всегда была глубоко патриотической. Второе — это была наука, требовавшая точности, широких обобщений, ежедневных дневников натуралистов, журналов путешествий. Стоит вспомнить, какие обстоятельные описания своих путешествий — с атласами, метеорологическими выкладками, промерами глубин, описаниями быта и словаря народов, населяющих самые далекие окраины необъятной России, — оставили Маак или Сарычев, Врангель или Крузенштерн. Арсеньев был не только по обязанности приученного к точности офицера-топографа наблюдателем жизни, он был таким по своей органической природе, и Дальнему Востоку в ту глухую пору, когда он был совсем не разведан, повезло, что его описателем стал Арсеньев.
В. К. АРСЕНЬЕВ
— Видите ли, — сказал Арсеньев, сидя прямо, почти не касаясь спинки кресла, — мне в моей работе всегда помогало, что я по обязанности должен был вести дневник экспедиции. А дневник... — он слегка улыбнулся, как бы винясь в некой романтической слабости, — дневник — это и облака, и природа, и облик тайги... Ведь в ней каждое растение, каждый кустик — особенные, — пояснил он. — Ну, а из всех этих наблюдений потом, при обработке, оказывается, получилась книга.