Он как бы лишний раз хотел подчеркнуть, что писательство для него сложилось само собой, что результаты получились для него самого неожиданными, в этом была до известной степени правда, и когда я сказал ему: «А все-таки, Владимир Клавдиевич, «В дебрях Уссурийского края» написано писателем», — он согласился, опять-таки для самого себя ограничительно:
— Конечно, это не просто обработка материала, а главное — знаете, что мне приятно... — Вечерний свет в комнате, отдых после дня беготни, может быть, книги в книжных шкафах, настроили его в эти минуты именно по-писательски: — ...а главное, что, может быть, останется жить мой Дерсу, то есть не как литературный образ, а как личность.
Он, щурясь, рассеянно смотрел на огонь лампы на столе, как бы перекидывая мост между выпавшим на его долю признанием и той могилой в тайге, которую, навестив несколько лет спустя после смерти самого близкого своего друга, он уже не нашел. Но Дерсу остался жить, а для того, чтобы образ остался жить, мало одной любви или признательности автора, для этого нужен еще талант художника. Читая книги Арсеньева, убеждаешься, что такой талант у него был. Арсеньев внушил любовь к Дальнему Востоку не одному молодому нашему современнику, и в тех преобразованиях, которые осуществляются на Дальнем Востоке, в могучем его освоении, никогда не будет забыт труд Арсеньева.
— Письмо Горького было для меня не только большим подарком, — сказал Арсеньев, — оно меня, вместе с тем, несколько испугало. Я не относился к своей книге как к непосредственно писательской работе, я хотел только, чтобы наша молодежь узнала, что́ представляет собой Дальний Восток, пробудить интерес к нему. Как видите, успех книги перерос мои замыслы.
Арсеньев стал задумчив: литература требовательна, и он уже не топограф или путешественник со своими отъединенными целями, а владетель целого мира чувств и характеров, каким должен быть писатель.
— Надо написать книгу о сегодняшнем Дальнем Востоке, — сказал он в раздумье, — может быть, побывать в тех же местах, где пришлось уже быть около двадцати лет назад, или обследовать новые районы... карты наши неточны, все быстро меняется, а карты нам еще, может быть, до чрезвычайности пригодятся.
Разговор этот был задолго до тех лет, когда Красная Армия перевалила через Хинган, чтобы сорок лет спустя осуществить мечту целого поколения, в том числе и Арсеньева. Но топографу Арсеньеву на этот раз в его предположениях о будущей экспедиции сопутствовал Арсеньев-художник. Я не знаю во всей литературе о Дальнем Востоке более тонкого ощущения тайги, более чуткого слуха ко всем ее шорохам, более поэтического слова о всех ее красках. Обращенный к далекому видению, к своей романтической — хотя в ее основе лежала и сугубо практическая цель — мечте снова и снова бродить по Уссурийской тайге, сомкнуть именно в ней свою бродяжническую молодость с закатом старого испытателя, Арсеньев был задумчив и малоразговорчив в этот вечер. И чай он пил, охватив стакан ладонью, — так, как пил, вероятно, из кружки на далеких привалах, деля ночные часы с полюбившимся ему Дерсу.
Я пошел проводить Арсеньева — он остановился у кого-то из старых знакомых, — и мы не спеша шли с ним по ночным февральским улицам Москвы. Была оттепель, и пахло весной. Арсеньев шел несогнутый, подобранный, все еще действенный, несмотря на годы, все еще обращенный к дальнейшему движению. Казалось, зоркими своими глазами прощупывает он оттепельный туман, отыскивая дорогу.
— Завтра будет дождь, — сказал он вдруг, — или, вернее, дождь со снегом... дует западный ветер — в эту пору он всегда гнилой и приносит с собой всякую пакость.
Я усомнился, ветра я не почувствовал, — напротив, мне казалось, что утром будет тихое таянье, как часто бывает в эту пору в Москве. На углу одной из улиц мы простились.
— Приезжайте на Дальний Восток, — сказал Арсеньев, пожимая мне руку своей сухой, энергической рукой. — Я уверен, что нет писателя, который, побывав на Дальнем Востоке, не написал бы о нем книги. А знаете, это приятно — остаться в краевой литературе, — добавил Арсеньев вдруг. — Подумайте, сколько раз, изучая край, обратятся к вашей книге.
Мы пожелали друг другу встретиться еще раз и непременно на Дальнем Востоке, и я вернулся домой. Утром, проснувшись, я увидел, что идет снег с дождем, — Арсеньев не ошибся.
Каждый раз, обращаясь к замечательной книге Арсеньева, я вижу рядом с Дерсу Узала его литературного создателя. Много лет предстоит им шествовать рука об руку в литературе, пробуждая лучшие чувства, благородную приподнятость и любовь к родной стране у нашей молодежи.