Но самой примечательной была летняя рабочая комната Симакова в маленьком садике через улицу. В садике этом с нехитрыми кустами вырождающейся малины, с яблонями, большинство из которых было дичками (прививать яблони — значит обрезать сучья, а Василий Иванович относился к деревьям так же бережно, как и к человеку, и не хотел прикасаться к ним садовым ножом или пилой), — в садике стоял обитый кровельным железом сарайчик. Он был обит железом потому, что заключал в себе бесценные сокровища книжного собрания Симакова. До самого верха рядами книг и книгами в стопках был заполнен этот сарайчик, и в каждую книжку бережно был вложен листок картотеки, которую Симаков так и не довел до конца.
И тут только я понял, по какому признаку собирал Симаков давно исчезнувшие лубочные издания или книжные курьезы. В каждой книжке, будь то «Солдат Яшка», «Наше купечество и торговля» или сочинения Мясницкого, были рассыпаны перлы словесного творчества, шутки, присловицы, поговорки, бытовые словечки, и только это с трудолюбивостью пчелы и выискивал Симаков, десятилетьями подбирая свое собрание, не жалея на книги скудных средств и радуясь каждой находке. Мысленно я мог уподобить только улью этот обитый железом сарайчик в скромной маленькой деревне Челагино, которая не помечена ни на одной географической карте. Тут же на столике стояла портативная пишущая машинка и лежала стопочка нарезанной бумаги для очередных записей.
Довести до конца свою работу о русском лубке, о писателях и издателях лубка, Симакову не удалось, как не удалось довести до конца и свою книгу «Москва, которая ушла». В кашинской больнице в последний раз пожал я трудовую руку этого истинного выходца из самых народных низов, писателя-самоучки, которого вели через всю жизнь вера в родной народ и любовь к нему. Во имя этой любви Симаков отказался от многих радостей и удобств жизни, и самой большой его скорбью на закате дней было то, что он не успеет довести свой труд до конца. Ему нужно было, по его расчетам, еще два года.
Я уверен, что трудовой подвиг Симакова еще получит свою оценку, и сколько бы Василий Иванович ни отмахивался при жизни от признания, признание это придет, и добрым словом помянет не один исследователь имя кашинского крестьянина, русского писателя Василия Ивановича Симакова.
С. ПОЛЯКОВ
Сергей Александрович Поляков принадлежал к числу тех не слишком часто встречающихся людей, которые, осуществив то или иное большое культурное дело, не признают за собой на этот счет никаких преимуществ. С именем Полякова связана деятельность издательства «Скорпион», сыгравшего немалую роль в деле ознакомления русского читателя с западной литературой, и Поляков был при этом не только пропагандистом-издателем, но и пропагандистом-переводчиком.
Я подружился с Поляковым, когда уже давно была позади его издательская деятельность. Некогда огромная квартира на Страстном бульваре, через которую прошли великие переселения первых лет революции, была в ту пору запущена и являла собой как бы вид пожарища. От издательства «Скорпион», от капризной и полемической эпохи «Весов», от некогда обширного собрания картин художников «Мир искусства» или «Голубая роза» — от всего этого остались только следы, подобные плющу и обломкам. То в грязноватом сумраке запущенных комнат цветисто вспыхнет криво висящий ранний натюрморт Кончаловского; то в прихожей среди хлама (растеряв семью, Поляков в эти годы остался бобылем) вдруг затеплится нежнейшими пастельными тонами Якулов; то в комнате, где ютится сейчас Поляков, срели ущелий книжных полок, перегораживающих комнату до потолка, блеснет золотом батенинская или поповская чашка; то среди перевязанных бечевкой комплектов «Весов» или скорпионовских изданий скромно затеряется первое издание «Графа Нулина», которое великодушный хозяин тут же поднесет посетителю; то среди груды пожелтевших эстампов возникнет из небытия эскиз к «Микуле Селяниновичу» Врубеля или рисунок Феофилактова. Собрание всевозможных предметов, начиная от мятого самовара до книг по астрономии и высшей математике, все густейше покрытое пылью, только тем разнится от плюшкинского, что хозяин ничем не дорожит и даже сам старается подсунуть гостю какой-нибудь сувенир: это может быть и чашка с отломанной ручкой, может быть и подлинник Врубеля.
В пальтишке с поднятым бархатным воротничком, в тюбетейке на стынущем черепе, зарывшийся в книги, словари, математические таблицы, логарифмы, сутулый, почти с горбиком, Поляков являет собой множественный облик: он и переводчик, один из первых с поразительным искусством переведший на русский язык великих скандинавов; он и математик, и звездочет, и полиглот, обширного знания языков которого хватило бы на добрую дюжину образованных людей.