В 1925 году на заседании, устроенном книголюбами и посвященном двадцатипятилетию со дня основания издательства «Скорпион», было помянуто, что сделал Поляков за четверть века. Оказалось, что сделал он значительно больше, чем признавал за собой, стараясь и на этот раз скромно запрятаться в тень. В эти годы Поляков был избран казначеем Всероссийского союза писателей; это был скупой казначей, когда дело касалось расходования общественных средств, показывавший щедрость лишь в тех случаях, когда речь шла о помощи писателю.
В истории литературы Поляков останется, конечно, не в качестве издателя, а в качестве литератора; по собственной инициативе принимался он зачастую за большой труд, меньше всего думая о практических результатах; не работать, не горбиться над рукописью Поляков не мог. Незадолго до войны он принес как-то мне рукопись.
— Хмы, хмы... прогляди на досуге. Может быть, удастся с ней что-нибудь сделать, — сказал он, засовывая рукопись куда-то под книги. — Так, знаешь, безделушка... занялся между делом.
Когда он ушел, я развернул рукопись: это оказался заново сделанный им перевод всех сонетов Мицкевича. В другой раз он показал мне сделанный им перевод статьи Лу Синя о русской литературе.
— Занимательная штука иероглифы, — сказал он, — главное, каждый раз нужно искать очередной смысл.
Может быть, это походило отчасти на любезную ему математику. И все же однажды я снова стал побуждать его к воспоминаниям. Столько интересных людей он знал, столько литературных судеб прошло перед ним.
— Хмы, хмы, — ощерился он, — воспоминания, мой друг, это нечто вроде подсчета... а я еще не разрешил для себя самых важных математических задач.
Он отпил глоток вина и стал вдруг на мгновение грустен. Но этих самых важных математических задач, конечно условных, Поляков так и не разрешил. Он умер в эвакуации в Казани, далеко даже от тех последних друзей, которые остались у него от целого сонма приятелей, окружавших его когда-то.
Но судьбы ряда писателей нельзя представить себе, не вспомнив о Полякове: без Полякова не будет полна биография Валерия Брюсова; без Полякова нельзя представить себе полностью ту эпоху, когда впервые на русском языке в издании «Скорпиона», а зачастую и в переводах Полякова, прозвучали книги многих французских, норвежских, польских, итальянских, бельгийских писателей, имена которых стали нашим культурным достоянием.
ХУДОЖНИК НЕСТЕРОВ
Михаил Васильевич был болен. Он был изнурен склерозом и еще какими-то старческими недомоганиями. Он лежал на своей постели одетый, в шелковой черной ермолке, как бы вынужденный на ходу прервать свою творческую деятельность. Но она не прерывалась ни на минуту. Он был всегда готов к действию. Очки дужками кверху лежали рядом на столике. Часы на том же столике выстукивали время. Бренное тело вынуждалось к бездействию, но художник бодрствовал.
— Я хочу заслужить право, чтобы на моем надгробном камне было выбито «Художник Нестеров», — сказал он мне как-то, придавая слову «художник» глубочайшее начальное значение.
Двадцать минут в день он работал. Ему, недавно трудившемуся по семи часов кряду над портретами Шадра и Павлова, время оставило только эти двадцать минут. Оно было безжалостно, время: оно отняло зоркость у его нестеровских глаз, оно лишило его привычек художника. «Бывший художник Нестеров», — сказал он как-то о себе, простертом на постели и подменившем того неутомимого Нестерова, труд которого не укладывался ни в какое время.
Он писал всегда стоя, отходя, всматриваясь, нацеливаясь издали, чтобы поправить на полотне.
— А вот сейчас вожу носом... страшная слабость. Все идет к концу, — сказал он однажды, непримиримый к этому насилию времени.
Нет, художник Нестеров не мог так-то запросто сдаться. Возле его постели тускло блестели золотом рамы множества написанных им картин. На стене висел снимок с одной из картин Веласкеса. Отрываясь от чтения, художник подолгу смотрел на Веласкеса, и это была нескончаемая взаимная беседа об искусстве. Нестеров любил «В лесах» Мельникова-Печерского: из этих кондовых, близких его творческому мироощущению лесов вышли в свою пору «Пустынник» и «Отрок Варфоломей». Нестеров глубоко ошущал русскую жизнь, как ощущал ее и его друг — Павлов. «Мы оба — старики, нам вместе сто пятьдесят лет», — сказал мне Нестеров как-то с грустной иронией. Но с какой молодой свежестью передал он страстную фигуру, со сжатыми на столе кулаками, — готового к действию Павлова!