Свыше пятнадцати лет прошло с суровой военной зимы 1942 года, но неизменно, думая о Москве той поры, я вспоминаю заснеженный Сивцев-Вражек, где жил Нестеров, худую стариковскую фигуру художника, его веру в торжество справедливого дела, за которое боролся родной ему народ, и глубокую убежденность, что, если человек искусства оправдал перед народом свое назначение, он заслужил право на величайшую по своему смыслу эпитафию — на то, чтобы на его надгробной плите было выбито слово: Художник.
КАЧАЛОВ
Качалов вошел в жизнь моего поколения как один из полноправных законодателей юности. С вершины норвежского ледника прозвучал призывный голос Бранда, и в классической завершенности возник образ Юлия Цезаря на фоне великолепно воссозданного Художественным театром древнего Рима. Качалов был спутником целого поколения. В истории русского театра мало в этом смысле более блистательных актерских судеб, чем судьба Качалова. Только Мочалов, волновавший русское общество своего времени во главе с Белинским, может соседствовать с Качаловым.
Голос Качалова, неповторимый, с его замечательными модуляциями, голос призывный по своему глубокому романтизму, на протяжении десятилетий был нашим спутником, был составной частью духовного бытия многих из нас. Качалов открывал целые миры — будь то барон из «На дне», Тузенбах из «Трех сестер» или студент Петя Трофимов из «Вишневого сада». Игра Качалова была всегда философической, отделка им роли — неизменно примером самого глубокого понимания творческого замысла автора. В этом смысле Качалов являл не персонажей из той или другой пьесы, а изображал социальные фигуры с необычайным проникновением в ту или иную эпоху, в какой эта социальная фигура действовала.
Актер Качалов был неотделим от человека Качалова. Ему было присуще благородство и повышенное внимание к людям. События общественной жизни он воспринимал как гражданин, со всеми высокими свойствами гражданина и строгим ощущением гражданственности.
Однажды, в первые годы революции, с целью помочь одному из тяжело заболевших писателей группа его друзей решила устроить концерт. Я должен был пригласить Качалова. В его маленькой квартирке во дворе Художественного театра я только было раскрыл рот, чтобы рассказать о судьбе писателя, как Качалов уже перебил меня:
— Знаю, знаю! Я непременно приму участие в вечере... знаете ли, у меня самого была мысль о вечере, но я не знал, как это осуществить.
И Качалов пришел на этот вечер в одном из клубов и блестяще заполнил его собой, великодушный, широкий и благородный.
Качалов любил читать стихи. Поэтические томики были его друзьями. Он был широк в своих поэтических пристрастиях — от Есенина до Маяковского, от Блока до Багрицкого... Мне случалось сидеть с Качаловым за трапезным столом, и когда, поднимая бокал с вином, Качалов начинал свой поэтический монолог, казалось, что ветер искусства распахивает окна и врывается в комнату. В личном общении Качалов был прост и необычайно задушевен. Он был придирчив к своей памяти и бережливо сохранял в ней имена и отчества — то именно, что часто забываем мы в обиходе и не очень сокрушаемся этим. Однажды, при встрече на улице, Качалов, столь требовательный к себе, забыл вдруг отчество подошедшего к нам литератора. По актерской привычке не теряться Качалов пробормотал какое-то подобие отчества, но когда литератор распростился и ушел, Качалов прямо-таки в отчаянии сказал: «Какая ужасная неприятность... я забыл его отчество. Как это бестактно!» — хотя встречался с этим литератором едва ли чаще одного-двух раз в год. Подарить Качалову свою книгу значило быть уверенным, что — внимательный и вдумчивый читатель — он прочтет ее от первой до последней строки. Качалов умел читать книги. Вспомним его в роли чтеца в «Воскресении» Толстого. Он подымал до широких обобщений знакомые образы, и, конечно, о лучшем читателе своей книги Лев Толстой не мог бы и мечтать.
Я вспоминаю летний вечер в одну из пушкинских годовщин, открытое окно в квартире московского литератора, где собрались помянуть Пушкина и содвинуть кубки несколько писателей и актеров; среди них был Качалов. Поднявшись во весь свой высокий рост, со знакомой косой складкой между бровями, при трепыхающих, как мотыльки, огнях зажженных в канделябре свечей, Качалов начал читать пушкинские стихи. Кажется, это была речь председателя из «Пира во время чумы». Я не помню, чтобы я испытал когда-либо большее волнение от пушкинских стихов, как в этот вечер в исполнении Качалова. Казалось, он выполнял поэтическое завещание Пушкина о том, чтобы не умерла душа в заветной лире, и Качалов по праву мог считать себя одним из выполнителей пушкинской воли.