Помявшись, я рассказал Тихонову, что́ меня привело к нему.
— Вот и отлично, что вам не на что уехать в Москву, — сказал он, оживившись. — Не возьметесь ли вы за одну работу? Кстати пригласим для этого дела и Сухотина.
И Тихонов, радуясь, что можно еще кого-то использовать для блага дела, поистине вдохновил меня на какую-то работу. Вдохновлять он умел, при этом не делая никаких поблажек по знакомству, а с горьковской прямотой ценя человека лишь по его способностям.
Целиком ленинградский, он как-то естественно, однако, когда центр литературной жизни переместился в Москву, оказался в Москве со столь же бесконечными делами в московских издательствах. Работая над чужими рукописями, он работал и над самим собой. Как-то, придя к нему, я застал его за чтением одного из томов энциклопедического словаря Брокгауза.
— Дочитываю девятнадцатый том, — сказал он с удовлетворением. — Поставил себе за правило ежедневно читать словарь... и интересно, и убеждаешься при этом, как мало знаешь.
Знания у Тихонова, однако, были большие. Но при этом он всегда старался оставаться в тени. Скромность его в отношении собственной оценки была поразительная.
Множество его рассказов было напечатано в свое время в лучших ежемесячных журналах, но Тихонов ни разу не собрал рассказов А. Сереброва в один томик. Подарив мне свою превосходно написанную книгу воспоминаний «Время и люди», он без тени кокетства сделал на ней надпись «от подмастерья», тут же пытаясь убедить меня, что до мастера ему далеко.
Знавшие жизнь Тихонова не раз побуждали его писать воспоминания; побуждал его и я.
— Александр Николаевич, ведь это будет просто грех, если вы не напишете воспоминаний, — сказал я ему раз, задолго до выхода его книги. — Ведь сколько замечательных людей привелось вам увидеть.
— Людей я действительно повидал много, — согласился он. — Но, знаете, когда пишешь воспоминания, невольно так или иначе говоришь о себе, а этого мне и не хочется.
Впрочем, задумавшись, он стал вспоминать людей, с которыми встречался в жизни. Горький и Чехов, Шаляпин и Комиссаржевская, Коровин и Бенуа, Карузо и Баттистини, Леонид Андреев и Бунин, Бауман и Красин, Станиславский и Варламов, весь литературный, художнический, театральный мир Ленинграда по крайней мере за два десятилетия... по существу, это была энциклопедия целой эпохи во всем величии и блеске ее лучших людей.
В книге «Время и люди» есть страницы, например, о старой Москве или Иоанне Кронштадтском, попросту блистательные, написанные рукой настоящего мастера, с тонкой иронией, с превосходной наблюдательностью и глубоким знанием коренного русского языка. Книга эта была только заявкой на дальнейшие, более обширные воспоминания, написать которые Тихонову помешала долгая болезнь.
— Вот допишу, если позволят силы, второй том... тогда успокоюсь, — сказал он мне, уже прикованный болезнью к креслу. — Откройте-ка ящик стола и достаньте одну папку.
Я выдвинул ящик его старинного стола красного дерева и нашел папку: в ней оказались ненапечатанные воспоминания Тихонова, в их числе — о последних годах жизни Горького. Дописать второй том Тихонову не удалось, неизвестна судьба и того, что было им уже написано.
След в литературе писатель оставляет в своих книгах: это след зримый, вещественный. Есть, однако, и след незримый, но не менее важный для дела литературы: это работа деятеля, организатора литературной жизни, помогавшего другим писателям создавать книги. Тихонов делал это всю свою жизнь. Если можно так выразиться, он был не только музыкантом в оркестре, но и сам представлял собой оркестр по многообразию своей деятельности. Я не помню почти ни одного горячего литературного дела, в котором Тихонов так или иначе не принял бы участия. Всюду он появлялся достойно и неспешно, был составной неотъемлемой частью нашей литературы, радовался всем ее удачам и болел всеми ее горестями.
— Литература у нас превосходнейшая... надо только не подгонять писателей, не стирать отличие одного от другого, — сказал он в ту пору, когда щедро раздавались привилегии писателям именно за то, что они разительно походили один на другого. — И все равно, литература наша по цельности своего ощущения мира, по своему призыву единственная... ну, и, конечно, по роли, которую она играет. Попробуйте-ка создать себе представление о нашей эпохе без литературы! — добавил он торжествующе, по-горьковски радуясь великому назначению Слова.
Образ этого уральского золотоискателя, намывшего впоследствии немало золота в литературе нашей, останется не только как образ писателя, но и как замечательного литературного деятеля.