— Я так любил этого человека, и мне так дорого все связанное с ним... это человек неповторимый, — сказал Игнатьев. — И чистый он был человек, такой чистый.
И много раз впоследствии, вспоминая о Михоэлсе, он грустно задумывался, как бы перечитывая одну из самых глубоких страниц в своей жизни.
Михоэлс дружил далеко не со всеми и меньше всего был склонен к тому необязательному приятельству, какое часто бывает в актерском быту. Но если он любил человека, то любил его глубоко, можно сказать, по-отечески.
С. М. Михоэлс
Однажды, ранней весной, проходя по Тверскому бульвару, я увидел на скамейке против большого серого дома, в котором оба они жили, Михоэлса и Зускина. Зускин необыкновенно выразительно сидел с повинным видом, сложив обе руки на коленях, свесив голову и сдвинув несколько внутрь носы ботинок. Он изображал, будто виновато вздыхает, а Михоэлс изображал, будто отчитывает его. Сцена явно предназначалась для проходящих мимо, а отчасти и для меня. Я подошел к ним, но оба сделали вид, что не обратили на меня ни малейшего внимания.
— Ты после гриппа, или ты не после гриппа? — строго допрашивал Михоэлс. — Я тебя спрашиваю: ты после гриппа, или ты не после гриппа?
Зускин судорожно вздохнул.
— Я после гриппа, — прохрипел он.
— Если ты после гриппа, то кто тебе позволил выйти для променада на бульвар? Кто тебе позволил? Московский градоначальник? Сейчас нет градоначальников. Может быть, начальник пожарной команды?
— Ребе, — хрипло выдавил Зускин, — у меня от ваших криков опять начинается грипп.
— А, у тебя от моих криков опять начинается грипп? А у тебя до моих криков тоже начинался грипп? — и так далее в духе интермедии, где один был школьником, а другой школьным учителем.
— Смотрите на него, — сказал Михоэлс. — Тоже герой. Генерал Скобелев. Марш домой! — заключил он и повел Зускина, действительно рано вышедшего после гриппа, домой.
У ворот дома Зускин всхлипнул.
— Вы видите? — сказал Михоэлс. — Он еще хлюпает.
Они ушли в глубь двора, и возможно, что интермедия продолжалась и на лестнице, уже без свидетелей: они оба вошли в придуманные ими роли.
Игра Михоэлса была всегда полна такого философского обобщения, что зрители, даже не зная еврейского языка, на котором он играл, понимали все психологические оттенки исполняемой Михоэлсом роли.
Я вспоминаю короля Лира в исполнении Михоэлса. Ослепший, потерявший веру в мир, обманутый старик двигался по сцене, ощупывая дрожащей вытянутой рукой воздух. Михоэлс подчинил себе пространство сцены, он один заполнял ее, его дрожащие руки, казалось, дотягивались до самых колосников — такова была пластическая сила его искусства.
После спектакля один из зрителей, делясь со своей спутницей впечатлениями, сказал:
— Я почему-то думал, что Михоэлс невысокого роста.
Он был в такой степени захвачен трагедийной силой таланта Михоэлса, что даже зрительно воспринял его образ в соответствии с масштабами трагедии. В своей автобиографии Михоэлс писал, что именно невысокий свой рост он долгое время считал препятствием для поступления на сцену.
У Шолом-Алейхема есть немало грустных и лирических повествований о том, как маленький, обездоленный человек ищет свое немудрое счастье. Михоэлс, которому был близок гуманизм Шолом-Алейхема, всегда чудесно играл его героев. Для этого, однако, недостаточно было бы одного актерского мастерства: для этого нужна была еще и глубоко чувствующая натура художника с его состраданием к судьбе человека. И что бы Михоэлс ни играл — Шекспира или Менделе-Мойхер-Сфорима, — позади изображаемых им образов всегда ощущался сам Михоэлс, отдававший людям много своей большой души, но и требовавший от них в свою очередь высоких нравственных качеств.
Этого актер не уносит с собой, даже если его голос перестает звучать на сцене, ибо этому дано победить и время и эфемерность огней рампы, как принято было писать, когда вспоминалась та или иная актерская судьба.
РОССОВ
Россов был трагиком, и самая трагическая роль, которую играл он всю свою долгую, полную горечи жизнь, была роль самого Россова.
Я встретил этого русского трагика тогда, когда все для него было уже в прошлом. В нашей современности он казался безумцем. Они был безумцем в том возвышенном смысле, в каком безумцами называют чем-либо одержимых людей. Не уязвленное честолюбие терзало его, не познанный когда-то успех отравил его коварством своей измены. Не одиночество непонятого актера сделало его столь чувствительным к неудачам. Россов считал, что он родился под знаком Шекспира. И все, что не соответствовало этому представлению о его назначении, глубоко ранило Россова.